Хозяйка Серых земель. Люди и нелюди (СИ) - Демина Карина. Страница 64
— Эмилия…
Нет никого.
А мертвое сердце колотится. Испугалась? Боги немилосердные, да кого ей?то боятся? Тот улан, когда понял, что вовсе не девица в беду угодила, но сам он, вздумал обороняться.
Из револьверу шмальнул да в самый живот.
И туда же саблею ткнул… платье только попортил, а у Эмилии платьев не так, чтобы много. И хоть надоели за прошедшие?то годы, но и новым взяться неоткуда… нет, ежели по нынешней моде, то братец привезет, да только мода эта Эмилии была не по вкусу.
Девки братовы в платьях гляделись уродливыми.
Да и не только в модах дело, в самом мире, что спешил меняться, не испрося на то Эмилиного согласия. И чудилось, что пока она прежняя, то и какая?то часть мира тоже… и значит, не так уж много времени прошло.
— Эмилия, — шепоток теперь был отчетлив.
Она обернулась.
По — прежнему никого. Пуст коридор, темен.
Свет ей не надобен, без света даже лучше, однако…
— Зачем ты так поступила, Эмилия? — теперь она узнала голос, который не слышала уже несколько столетий.
— Зигфрид?
— Кем ты стала?
— А ты? — она все же сумела заметить, не столько его, сколько размытую тень, будто слепое пятно на глазу.
— Я человек.
— А я нет! — Эмилия вскинула голову. Хотелось бы думать, что примерещилось ей, но теперь она чуяла близость… жениха?
Не жениха.
И не человека в полном смысле этого слова, люди пахнул сладко, свежим мясом, нежным мясом… от одной мысли о котором рот наполнился слюной. А от Зигфрида несло смертью.
— Я вижу. Упырь?
— Покажись!
Он двигался быстро.
И тьма, исконная тьма, которую Эмилия полагала, если не подружкою, то всяко приятельницей, готовой укрыть, защитить, спрятать, предала ее. Тьма ластилась к Зигфриду, его кутала в дырявые свои шали, тень и ту прибрала, будто бы зная, что с Эмилии станется завладеть и этой тенью.
— Зачем, Эмилия? Чтобы ты завершила то, что начала тогда?
— Это не я!
Зигфрид был рядом, но вместе с тем Эмилия не могла дотянуться… хотела бы… и да, если бы у нее получилось, она бы убила Зигфрида… он заслужил смерть.
Смерть — это избавление.
— Я… я не знала, что они поступят так! Она обещала, что ты будешь жить…
— Я жил, Эмилия.
Не то смех, не то всхлип.
— Вотан видит, что я прожил каждую минуту…
— Мне жаль.
— Ложь. Ты не способна испытывать сожаления.
А вот это правда. Но без сожалений жить куда проще.
— И жалости не знаешь. Многих ты убила, моя дорогая Эмилия? — он все?таки выступил из тьмы, ее Зигфрид. Эмилия же с удивлением поняла, что забыла, как он выглядит, что, случись им встретиться иначе, она не узнала бы жениха.
Высокий.
И худой, чем?то похож на давешнего князя, но князь был бы добычей, а этот… охотник. И знает, что Эмилие известно это. И сам уже играет с ней.
— Я… у меня не было выбора, — она заломила руки.
Прежде Зигфрид верил ей.
Даже тогда, когда она попросила о тайной встрече… даже когда плакала, рассказывая, что сбежала из дому… даже когда просила укрыть ее в месте надежном, в таком, где не нашла бы родня…
Он верил до последнего.
И потому ничего не успел сделать, когда осыпалась стеклянным кружевом нерушимая защита дома.
— Меня заставили, Зигфрид… если бы ты знал, как я боялась их… ее… мою тетю…
А ведь он силен.
Настолько силен, что способен не только одолеть Эмилию, но и освободить ее. Не так, конечно, как сам он понимает свободу для существ, Эмилии подобных, но сняв привязь к дому.
— А потом… потом она превратила меня в это, — Эмилия всхлипнула, жалея, что совершенное ее тело не способно лить слезы.
Со слезами вдохновенней получилось бы.
Зигфрид никогда?то не умел слез выносить.
— Если бы ты знал… — она вздохнула, зная, что грудь ее от этого вздоха поднялась.
Коснулась шеи.
И ленты на ней.
Облизала губы.
— Ах, если бы ты знал, до чего мне тошно жить вот так…
— Как?
Он смотрел.
Глупый умненький мальчик… а говорили, что талантлив… безумно талантлив… может быть, и вовсе гениален… Эмилия верила.
Невестою гения быть приятно.
— Убивая, — ее ресницы дрожали. Она знала, что и в этот момент выглядит до невозможности притягательно, пусть и злословит Генриетта, что сия притягательность — есть естественное свойство нынешнего Эмилии состояния. — Или ты думаешь, что мне приятно питаться… чужой плотью?
Сладкой.
Мягкой… сочной… и действительно живой, потому как умирая, люди теряли всякий вкус. Тот улан прожил долго. И в конце уже не обзывался, скулил только…
Эмилия сглотнула.
Рот ее наполнился слюной. Не сейчас…
Зигфрид смотрит. Склонил голову на бок… с интересом? А руку в руке держит, баюкает.
— Поранился вот, — сказал он. — Там… — Мне так жаль…
Поранился.
Когда? Эмилия не чуяла крови прежде, но сейчас вот… тягучий, густой аромат. Вино? Матушка говорит, что вино помогает ей забыться… глупая женщина, к чему забывать? Напротив, только память и позволяет Эмилии чувствовать себя живой.
Быть живой.
Память и кровь.
— Извини, тебе, должно быть, неприятно, — Зигфрид вытащил из кармана платок, накинул на рану. И Эмилия едва не зарычала от злости. Сейчас запах исчезнет, или изменится. — Заживет… на мне все быстро заживает.
Он возился, то так, то этак, пытаясь сладить с платком одной рукой. Гений? Беспечный мальчишка… каким был, таким и остался. Где?то его было даже жаль.
Немного.
— Я помогу, — Эмилия заставила себя улыбнуться. Она знала, что улыбка эта мила, даром что ли она столько перед зеркалом тренировалась?
И зубы не видны.
— Позволь мне… — она двигалась медленно, осторожно, притворяясь собою прежней, бестолковой девочкой, которая и вправду верила, что любовь способно преодолеть все.
— Спасибо, — Зигфрид вытянул руку.
Запах манил.
И сам вид раны… длинная царапина пересекла ладонь, кровь уже запеклась по краям ее, но и царапина, и ладонь выглядели так… аппетитно.
Эмилия сглотнула.
У нее будет лишь один шанс… и надо воспользоваться.
Успеть, пока не появились остальные, а то вновь не достанется ни кусочка нормального мяса…
Она коснулась ладони, упоительно горячей и живой. Платочек подняла. А ведь это ее… Эмилия помнит… тот бал, и танец, и платок, который она обронила, надеясь, что Зигфрид подымет, вернет… поднял, но не вернул.
Оставил залогом любви.
Кровавая любовь у них получилась.
— Мне так жаль, — сказала она почти искренне, и дотянулась до его лица, провела ногтями по щеке… — Если бы ты знал, как мне жаль…
Ладонь она положила на грудь, на камзол его, сшитый, как и собственное ее платье, по моде давным — давно забытых дней. Мягкая ткань. Жесткое шитье. И сердце стучит.
Живое.
Сердце ей никогда не доставалось. Разве что в тот раз… и быть может, именно это обозлило отца? Он привык забирать лучшие куски, а Генриетта печень жаловала, говорила, что вкус у нее особенный.
Печень и Эмилии понравилась.
— Мне тоже жаль, — сказал Зигфрид.
А в следующее мгновенье рука его вцепилась в лицо Эмилиы.
Она хотела стряхнуть, в конце концов, что такое человеческая рука? Хрупкие косточки, мягкое мясо… и вывернулась бы, у кого?нибудь другого вывернулась бы всенепременно, пусть и попортив бы лицо.
Зигфрид держал крепко.
И руку сжимал.
Пальцы его, невыносимо горячие, пробивали и кожу, и кость. А голос гремел. Слова заклятья, что звон колокольный… оглушающий, ослепляющий… Эмилия выла.
Скулила.
Она не хотела умирать. Ей ведь обещали вечную жизнь. И вечную молодость… обманули…
— Прости, — повторил Зигфрид, разжимая руку.
Иссохшее тело верлиоки некоторое время стояло, а после рассыпалось прахом. Только череп с остатками волос покатился к лестнице.
— Всегда была доверчивой дурочкой, — произнесла Генриетта, толкнув череп ногой. — За что и поплатилась.
Эта была опасней прочих.