Водный барон. Том 1 (СИ) - Лобачев Александр. Страница 3

К восьми — пятьдесят два.

Немец всё ещё лидировал с результатом пятьдесят три килограмма.

Время утекало сквозь пальцы неумолимо.

Восемь пятьдесят вечера. Двадцать часов пятьдесят минут с начала турнира.

До финиша оставалось ровно десять минут.

Я сидел на глубокой яме, которую нашёл случайно, следуя за стаей чаек. Они обычно указывают на скопление кормовой рыбы, а где кормовая — там и хищник.

Смотрел на экран эхолота. Пусто. Все косяки ушли отсюда за день.

Но что-то меня держало здесь, на этой яме. Какое-то внутреннее чувство, интуиция рыбака, которая нарабатывается годами и не поддаётся логике.

Я продолжал смотреть на экран, перестраивая настройки, меняя частоту сканирования, чувствительность.

И вдруг увидел.

Не рыбу. Не дно. Слой.

Тонкая, едва заметная линия на глубине семь метров, параллельная дну. Это была не донная структура. Это был термоклин — граница между тёплой и холодной водой, где температура меняется резко.

И под этой линией, если присмотреться очень внимательно, можно было разглядеть облако. Не сплошное, а рассеянное, размытое. Мелкая рыба. Много мелкой рыбы.

«Они не на дне, — понял я с такой внезапной ясностью, что даже перехватило дыхание. — Хищник не будет стоять на дне на глубине двенадцать метров, если корм — мелочь — висит в толще воды под термоклином. Он там, в толще, под этой линией, где мелочь не видит его сверху».

Я схватил удилище — не лёгкое спиннинговое, а тяжёлое джерковое. Привязал джиг-головку весом сорок граммов с крупным твистером.

Вертикальный сброс — техника, которую я использовал редко, но именно она идеально подходила для этой ситуации.

Я встал с кресла. Поднял удилище над головой обеими руками и бросил приманку прямо вниз, точно под катер.

Она пошла вниз сквозь толщу воды: сквозь тёплый верхний слой, сквозь термоклин, в холодную зону, где стояла добыча.

Я считал секунды падения.

Раз… два… три… четы…

Удар.

Не поклёвка. Удар.

Удилище согнулось в дугу так резко, что я чуть не выронил его из рук. Рыба рванула вниз с такой силой, что катушка завизжала, стравливая леску метр за метром.

Это была не полуторакилограммовая рыбка. Это был монстр.

Я начал вываживание, работая удилищем и катушкой одновременно. Подтягивал, когда рыба ослабевала. Отпускал леску, когда она рвалась вниз. Не давал слабины, но и не форсировал — при такой силе рыба могла порвать леску или согнуть крючок.

Две минуты. Три. Четыре.

Моё сердце билось так сильно, что я слышал его стук в ушах.

Наконец я подвёл её к борту и завёл в широкий подсак.

Щука.

Огромная щука — метр двадцать длиной, с пастью, полной острых, как иглы, зубов. Темно-зелёная спина, светлое брюхо, пятна по бокам.

Я быстро снял её с крючка, стараясь не повредить пасть, и положил в садок. Взвесил на безмене, который всегда носил с собой для самоконтроля.

Три килограмма восемьсот граммов.

Посмотрел на часы. Восемь пятьдесят девять.

До финиша турнира оставалась одна минута.

Я завёл мотор и рванул к контрольной точке на максимальной скорости, не жалея топлива.

Сирена финиша прозвучала, когда я был в пятидесяти метрах от платформы. Судья махнул мне рукой — успел, ещё успел.

Я подошёл к платформе, поднял садок на весы.

Судья внимательно следил за стрелкой. Она дрогнула, остановилась. Он посмотрел на цифровой дисплей, потом в планшет, где были результаты других участников. Потом снова на меня.

— Пятьдесят пять килограммов восемьсот граммов, — объявил он громко, чтобы слышали все собравшиеся вокруг. — Поздравляю! Первое место. Вы победитель турнира!

Я кивнул. Не улыбнулся, не закричал от радости, не поднял руки вверх в жесте триумфа.

Просто кивнул.

Это было ожидаемо. Я знал, что выиграю. Потому что я лучший. И потому что я никогда не сдаюсь, пока не кончится время.

Час ночи. Я ехал домой по пустой трассе.

Тело затекло от двадцати четырёх часов без сна. Глаза слипались. В висках стучало от усталости. Но в душе было странное спокойствие — спокойствие человека, который сделал то, что должен был сделать.

Дождь снова начал накрапывать, и дворники монотонно скрипели.

Я включил круиз-контроль на сто двадцать километров в час и откинулся на спинку сиденья.

На трассе почти не было машин. Только изредка проносились фуры — огромные, тяжёлые, с яркими фарами, которые на секунду ослепляли, заставляя жмуриться.

Я моргнул, прогоняя усталость. Потёр глаза рукой.

Еще два часа до дома. Всего два часа.

И вдруг впереди — свет.

Яркий. Ослепляющий. Прямо передо мной.

Фара фуры.

Она летела на меня по встречной полосе, но почему-то оказалась прямо передо мной…

Нет.

Это я на встречной.

Я заснул за рулём. Всего на секунду, может быть, даже меньше. Но этой секунды хватило, чтобы пикап выехал на встречку, пересёк разметку.

Фура неслась прямо на меня, её фары заполнили всё лобовое стекло.

Я дёрнул руль вправо. Резко. Слишком резко.

Пикап занесло. Катер на прицепе рванулся в сторону, опрокидывая всю конструкцию. Система не выдержала такого бокового усилия.

Визг тормозов. Грохот металла. Звон разбивающегося стекла.

Мир перевернулся.

Я почувствовал удар — сильный, как будто кто-то огромный ударил по машине гигантским молотом. Боль в голове, острую и пронзающую. Темнота начала наползать с краёв зрения.

И последняя мысль, прежде чем сознание отключилось:

«Я победил…»

Глава 2

Первая мысль пришла откуда-то издалека, извне, как эхо в огромной пещере, слабое, размытое, едва различимое.

«Голова… болит… Всё болит… Я… жив?»

Я попытался пошевелиться, подать сигнал телу, заставить его отреагировать на команду. Не получилось. Тело не отвечало, не слушалось, словно его вообще не существовало.

«Авария… Фура… Я врезался… Скорая… Больница…»

Память возвращалась обрывками, фрагментами, как плохо смонтированный фильм. Огни фуры. Визг тормозов. Удар в грудь. Боль. Тьма.

«Я жив. Раз я думаю — значит, я жив. Больница? Реанимация? Кома?»

Но что-то было не так. Что-то фундаментально, жутко не так.

«Холодно. Почему так холодно? Если я в больнице, там должно быть тепло. А здесь… здесь ледяной холод, который пробирает до костей».

Я собрал всю волю, которая у меня оставалась, и попытался открыть глаза. Веки не слушались, словно их залили свинцом и прибили гвоздями к черепу. Я напрягся изо всех сил, заставляя мышцы работать.

Свет.

Тусклый, серый, мутный, как взгляд сквозь грязное стекло.

Я моргнул с трудом. Снова. Картинка становилась чётче с каждым морганием, медленно, мучительно медленно.

«Это не больница. Это не палата. Это не реанимация».

Я видел дерево — грубое, потемневшее от воды и времени, с торчащими сучками. Деревянные борта, обшитые досками, которые прилегали друг к другу неровно, оставляя щели. Запах сырости, плесени, гнили.

«Лодка? Я в лодке?»

Паника кольнула меня — острая, ледяная, как удар ножом под рёбра.

Я попытался пошевелить руками, чтобы схватиться за борт, подняться, понять, что происходит.

Не получилось.

Руки были за спиной, связаны. Что-то грубое, жёсткое впивалось в запястья, резало кожу при каждом движении.

«Верёвка. Меня связали. Кто-то связал мне руки».

Я дёрнулся рефлекторно, пытаясь разорвать верёвку. Верёвка врезалась сильнее, до крови, но не поддалась ни на миллиметр. Я попытался сесть, опираясь на локти, и почувствовал воду.

Холодную.

Ледяную.

Она хлестала у щиколоток, плескалась на дне лодки, создавая мокрый, хлюпающий звук. Я посмотрел вниз, заставив глаза сфокусироваться, и увидел чёрную щель в днище лодки, из которой сочилась вода тонкой, но постоянной струйкой.