Водный барон. Том 1 (СИ) - Лобачев Александр. Страница 6

Тишина.

Не полная — вода всё ещё шумела где-то позади, на перекате, но здесь, у берега, этот звук был далёким, приглушённым, почти успокаивающим. Чайки кричали над головой — резко, пронзительно. Где-то вдали, за стеной тумана, который всё ещё стелился над водой, слышался колокольный звон — один удар, потом пауза, потом ещё один, мерный и неспешный.

Я жив.

Вопреки всем законам логики и вероятности — жив.

«Карта» в моей голове, та самая внутренняя картина дна реки, которую я видел во время… чего? Видения? Галлюцинации? Дара? — исчезла так же внезапно, как появилась. Погасла, словно кто-то выключил экран. Остались только обычная река, обычная вода, обычный мир, и я совершенно не понимал, что происходит.

И боль.

Боль пришла следом, как волна прилива, накрывая всё сознание.

Головная боль взорвалась в черепе с такой силой, что я зажмурился, стиснув зубы до скрежета. Боль пульсировала где-то в основании черепа, будто меня ударили по затылку. Это была особая боль — острая, пронзительная, словно кто-то вбивал раскалённые гвозди прямо в виски с обеих сторон одновременно. Мигрень, но какая-то дикая, нечеловеческая, такая, от которой хотелось биться головой о стену, лишь бы она прекратилась.

В ушах зазвенело — высокий, пронзительный звук, похожий на писк москита, но усиленный в тысячу раз. Шум заглушал всё остальное, превращая мир в какофонию. Я слышал своё дыхание, стук сердца, крики чаек, но всё это было как будто под слоем ваты, приглушённое, искажённое.

И жажда.

Во рту было сухо — настолько сухо, что язык прилип к нёбу, как кусок пересохшей кожи. Горло горело, словно я глотал раскалённый песок. Слюны не было вообще. Каждый вдох царапал горло изнутри.

Я попытался встать, оттолкнуться от дна лодки, но ноги не слушались — они были ватными, чужими, отказывались держать вес тела. Я свалился на колени в воду, которая всё ещё хлюпала на дне лодки, холодная и грязная.

«Нужно выбраться. Нужно на сушу».

Я пополз — буквально пополз, как раненое животное, цепляясь руками за борт лодки, подтягиваясь, преодолевая каждый сантиметр с усилием. Перевалился через борт и упал в воду — в неглубокую, по колено, но ледяную, которая обожгла ноги новой волной холода.

Я пополз дальше, к берегу, который был всего в паре метров, но казался недостижимым, как горизонт. Руки вязли в иле — вязком, холодном, противном, который засасывал, не хотел отпускать. Колени скользили по камням. Я продвигался вперёд дюйм за дюймом, сантиметр за сантиметром, думая только об одном: «Вода. Мне нужна вода».

Наконец мои руки нащупали твёрдую землю — не ил, а мокрую траву, корни, что-то надёжное. Я выполз на берег, как тюлень, оставляя за собой след из грязи и крови, и рухнул на живот, уткнувшись лицом в мокрую землю.

Лежал так несколько секунд, просто дыша, чувствуя, как сердце колотится в груди так быстро, что кажется, сейчас разорвется.

Жажда была нестерпимой, доминирующей над всем остальным — над болью, над холодом, над страхом.

«Вода. Вода рядом».

Я поднял голову и увидел, что лежу в метре от кромки воды. Река плескалась у моих ног, тёмная, мутная, но это была вода.

Я пополз обратно к воде, опустил лицо прямо в неё и начал пить.

Жадно. Отчаянно. Не думая ни о чём.

Вода была холодной, с привкусом ила и тины, с мелкими частицами грязи, которые хрустели на зубах, но я пил, не обращая на это внимания. Глотал полными глотками, захлёбываясь, давясь, но не останавливаясь.

Слишком жадно.

Я вдохнул воду вместе с тиной, и она пошла не в горло, а в лёгкие. Кашель взорвался в груди — болезненный, удушающий. Я закашлялся так сильно, что согнулся пополам, выплёвывая воду, слизь, грязь. Кашлял целую минуту, может, больше, пока не почувствовал, что могу снова дышать нормально.

Когда кашель наконец стих, я откатился от воды, лёг на спину на мокрую траву и просто смотрел в небо, которое начинало светлеть — из чёрного оно превращалось в серое, предрассветное.

«Карта» в голове, которая ещё недавно была такой чёткой, такой ясной, теперь размылась, потерялась в тумане боли и усталости. Я помнил общие очертания — Камень-Клык, серебряные тропы рыбы, левый берег — но детали ускользали, как сон после пробуждения.

Жажда отступила. Головная боль тоже чуть ослабла, хотя всё ещё пульсировала в висках. Звон в ушах стал тише, но не исчез совсем.

Я лежал на берегу, мокрый, окровавленный, покрытый грязью, и медленно осознавал главное: я выжил.

Я прошёл через смерть в аварии с фурой. Проснулся в чужом теле. Чуть не утонул в тонущей лодке. Прошёл через перекат, который убивает людей. И выжил.

Я на суше. Я свободен. Я жив.

Но что теперь?

Я повернул голову и посмотрел вокруг, пытаясь понять, где я нахожусь.

Берег был диким, заросшим травой и кустарником. Позади меня поднимался высокий яр — крутой земляной обрыв, покрытый редкими соснами и берёзами, уходящий вверх метров на двадцать, может, больше. Вдоль яра вилась едва заметная тропа — узкая, протоптанная, явно старая.

Память — не моя, но почему-то доступная, как файл в чужом компьютере, который я мог открыть, подсказала: «Яр под Слободой. Тропа к дому».

«Дом, — подумал я, цепляясь за эту мысль, как за спасительную соломинку. — Дом — это тепло. Сухая одежда. Может быть, еда. Может быть, ответы на вопросы, которых у меня слишком много».

Я сел, преодолевая головокружение, накатившее волной. Посмотрел на свои руки при свете надвигающегося рассвета.

Тонкие. Костлявые. Запястья ободраны до мяса — кожа висит лоскутами, обнажая сырое красное мясо под ней. Кровь. Моя кровь, но в то же время не моя. Запеклась коричневыми корками, смешавшись с грязью и илом. Пальцы дрожат от холода и усталости. Ногти обломаны, под ними грязь.

Руки шестнадцатилетнего подростка, а не тридцатилетнего мужчины.

Чужие руки в самом буквальном смысле.

«Я — Глеб Соколов, — попытался я убедить себя, глядя на эти руки. — Мне тридцать лет. Я логист. Я рыболов. Я только что выиграл турнир. Я ехал домой и попал в аварию. Я…»

Память кольнула — острая, яркая, чужая.

Не моя память. Память этого тела. Память Мирона.

Имя. Мирон Заречный. Шестнадцать лет. Сын рыбака Степана, который умер два года назад. Живёт с матерью Агафьей в маленькой избе на окраине Слободы Нижней. Должник. Касьян Авинов. Долг. Срок платежа. Удар по затылку. Темнота.

Всё это пришло не словами, а ощущениями, картинками, знанием, которое просто было — как будто я всегда это знал, но забыл, а теперь вспомнил.

«Мирон, — прошептал я вслух, и моё горло болезненно сжалось. — Меня зовут Мирон».

Это прозвучало правдиво. Более правдиво, чем «Глеб», хотя я помнил свою жизнь, помнил офис, помнил турнир, помнил аварию.

Две жизни. Две личности. Один разум.

«Я — Глеб, который проснулся в теле Мирона, — сформулировал я для себя, пытаясь найти баланс между двумя реальностями. — Или я — Мирон, который вспомнил чужую жизнь? Какая разница? Главное — я жив. Факт выживания важнее философии».

Я заставил себя встать на ноги, хотя каждая мышца протестовала. Ноги были слабыми, тряслись, едва держали вес, но я стоял.

«Холодно, — осознал я вдруг, когда адреналин начал отступать. — Мне очень холодно».

Одежда была насквозь мокрой — грубая льняная рубаха, портки, всё прилипло к телу, ледяное, тяжёлое. Ветер дул с реки, пронизывая насквозь. Я начал дрожать — сначала мелкой дрожью, потом всё сильнее, пока зубы не застучали.

«Если я не согреюсь, я замёрзну. После всего, что я пережил, я просто замёрзну на этом берегу, как идиот».

Память Мирона подсказывала: дом недалеко. Вверх по тропе, через яр, потом по полю — минут двадцать ходьбы. Может, полчаса в моём состоянии.

«Нужно дойти до дома. Обогреться. И понять… понять, где я. Что случилось. Почему я здесь. Что это за мир».

Я сделал первый шаг к тропе, которая вилась вверх по яру, и едва не упал — голова закружилась так, что земля ушла из-под ног. Я схватился за ближайший куст, удержался, дождался, пока головокружение пройдёт.