Водный барон. Том 1 (СИ) - Лобачев Александр. Страница 7
Второй шаг был чуть увереннее. Третий — ещё лучше.
Я начал подниматься по тропе, шаг за шагом, цепляясь за корни деревьев, за камни, за всё, что могло помочь.
Тропа была крутой, узкой, скользкой от утренней росы. Мои босые ноги скользили по мокрой земле, цеплялись за острые камни и корни. Я поднимался медленно, останавливаясь каждые несколько метров, чтобы отдышаться, преодолевая головокружение и слабость.
Небо продолжало светлеть — из серого в бледно-голубое с розовыми прожилками на востоке. Солнце ещё не взошло, но рассвет был близок. Воздух становился чуть теплее, хотя я всё ещё дрожал.
Когда я, наконец, выбрался из яра, передо мной открылся вид, который заставил меня остановиться и замереть.
Поле. Широкое, пологое, уходящее к горизонту. Но не современное поле с асфальтированными дорогами и линиями электропередач. Это было… другое.
Грунтовая дорога, изрытая колеями от телег. Вдали виднелась деревня — но не коттеджный посёлок и не современная деревня с кирпичными домами. Это были избы. Настоящие деревянные избы из брёвен, низкие, вросшие в землю, с крышами из соломы или дранки. Заборы из плетня. Дым поднимался из труб, но не из современных кирпичных, а из деревянных, обмазанных глиной.
«Это не реконструкция, — пронеслась чёткая мысль. — Это не стилизация под старину. Это настоящее».
Память Мирона шептала: «Слобода Нижняя. Мой дом».
Память Глеба кричала: «Это невозможно! Такого не существует! Где машины? Где столбы? Где хоть что-то из двадцать первого века⁈»
Я стоял на краю яра, дрожа от холода и шока, пытаясь осознать, что вижу.
«Я не просто попал в чужое тело, — понял я с ледяной ясностью. — Я попал в другой мир. В другое время. В место, где нет ни офисов, ни турниров, ни пикапов, ни эхолотов. Только река, избы и…»
Боль в затылке кольнула — острая, напоминающая.
Я поднял руку и осторожно ощупал затылок. Под волосами нащупал здоровенную шишку и засохшую кровь. Удар был сильным — тупым тяжёлым предметом.
И вместе с прикосновением пришло воспоминание — не моё, но яркое, как вспышка.
Ухмылка.
Лицо парня лет восемнадцати. Светлые волосы, серые глаза, кривая усмешка. Что-то тяжёлое в руке — дубинка? палка? — взмах —
Касьян.
Имя пришло из памяти Мирона с такой силой, что я сглотнул.
Касьян Авинов. Сын приказчика.
«Что это значит — приказчик? Что-то вроде менеджера? управляющего?»
Молодой, наглый, жестокий. Он ударил меня — ударил Мирона — по затылку. Связал. Бросил в лодку. Оттолкнул от берега.
Убийство, замаскированное под несчастный случай.
«Они думали, что я утону, — пронеслась мысль, и вместе с ней пришло холодное, рациональное озарение Глеба-Логиста. — Они инсценировали мою… его… смерть».
Зачем?
Память Мирона подсказала ответ, размытый, фрагментарный, но понятный: долг.
У семьи Мирона был долг перед Авиновыми. Большой долг. И срок платежа… срок был… сегодня? вчера? скоро?
«Если должник мёртв, — понял я с той же логикой, которую применял в офисе, раскладывая сложные схемы, — кредитор может забрать имущество в счёт долга без суда, без споров. Труп в реке — это чистое закрытие сделки».
Рейдерство. Обычное, банальное рейдерство. Только не через суд и подделку документов, а через убийство и инсценировку.
«Они думают, что я мёртв, — повторил я вслух, чувствуя, как ярость начинает пробиваться сквозь усталость и шок. — Они думают, что дело сделано».
И если они думают, что Мирон мёртв, то они уже идут… куда?
К дому.
За имуществом.
За лодкой, причалом, избой.
И за…
Мама.
Слово пришло из памяти Мирона с такой силой, такой болью, что я задохнулся.
Агафья. Его мать. Моя мать? Я не знал её, но Мирон знал — любил, защищал, был всем, что у неё осталось после смерти отца.
«Если они думают, что я мёртв, они идут к ней, — понял я, и паника вернулась. — Прямо сейчас. Они идут забирать дом, выгонять её, может быть…»
Я не закончил мысль, но она висела в воздухе, тяжёлая и страшная.
«Нужно бежать. Нужно добраться до дома первым. Предупредить её. Защитить её».
Глава 3
Тропа была крутой, узкой, скользкой от утренней росы. Мои босые ноги цеплялись за корни, скользили на мокрой земле, спотыкались об острые камни. Я поднимался медленно, останавливаясь каждые несколько метров, чтобы отдышаться, хватаясь за кусты и стволы берёз, когда головокружение накатывало особенно сильно.
Головная боль после видения всё ещё пульсировала в висках — не такая острая, как была, но достаточно сильная, чтобы каждый шаг отдавался эхом в черепе. Запястья горели огнём — кожа висела лоскутами, обнажая сырое мясо, которое покрылось новым слоем грязи. Мокрая рубаха прилипла к телу ледяным компрессом, и я дрожал так сильно, что зубы стучали.
Но я шёл. Потому что память этого тела — память Мирона — шептала мне, что я близко. Что дом там, за верхушкой яра, за полем. Что мама там. Что Касьян, может быть, уже там.
«Мама, — повторял я про себя, как мантру, помогающую преодолевать каждый шаг. — Касьян. Срок. Нужно успеть».
Я не думал о том, что всё это означает. Не думал о том, как я оказался здесь, в этом теле, в этом мире. Адреналин всё ещё пульсировал в крови, заглушая философию инстинктом выживания: двигаться, достичь цели, защитить.
Это было настоящее.
Я стоял на краю поля, дрожа от холода и шока, глядя на деревню, которую моя память знала, но которую мой разум не мог принять.
Воздух был другим. Чистым, резким, с запахами, которых я никогда не чувствовал в городе. Древесный дым — не от угольных печей, не от газовых плит, а от настоящих дров, горящих в печах. Запах навоза — сырой, тяжёлый, доминирующий. Запах сырой земли, травы, реки.
«Где я? — спросил я себя, но ответа не было. — Когда я?»
Никаких машин. Никаких проводов. Деревянные избы. Плетёные заборы.
Это выглядело как четырнадцатый век. Может, пятнадцатый. Может, раньше.
«Это невозможно, — шептал разум Глеба-Логиста, который привык к Excel-таблицам и GPS-навигаторам. — Время не… люди не…»
Но память Мирона шептала другое: «Это дом. Это всегда было так. Это нормально».
Две реальности, два голоса, один разум.
Я сделал глубокий вдох, стиснул зубы и заставил себя двигаться дальше. Вниз по склону, по грунтовой дороге, к первым избам.
Деревня просыпалась. Из труб валил дым — кто-то уже топил печи. Где-то вдали кричал петух — не записанный звук, а настоящий, живой, резкий. Собака залаяла на меня — худая, рыжая дворняга, которая бежала вдоль плетня, скаля зубы.
Я ускорил шаг, игнорируя боль в ногах.
Память Мирона вела меня — налево, мимо колодца, настоящего деревянного колодца с журавлём. Мимо большой избы с крытым двором, кто-то богатый живёт, подсказывала память, направо по узкому переулку.
И вот — наш дом.
Изба на краю деревни, почти у самого леса. Брёвна потемневшие, старые. Крыша из дранки местами провалилась. Окна затянуты чем-то мутным. Труба — деревянная, обмазанная глиной, покосившаяся — дымила тонкой струйкой.
Но это был дом.
Я остановился у калитки — такой же плетёной, покосившейся, скрипучей.
Дверь избы была закрыта. Внутри не слышно ни звука.
«Она там, — подсказывала память Мирона. — Мама. Агафья. Она всегда дома в этот час».
Я поднял руку, чтобы толкнуть калитку, и замер.
Я не мог просто ворваться внутрь. Не вот так — мокрый, покрытый грязью и кровью, с диким взглядом и запахом реки. Если я ворвусь с криком «Меня убил Касьян!», я вызову панику, которую не смогу контролировать.
«Контроль, — прошептал внутренний голос Глеба-Логиста. — Мне нужен контроль над ситуацией. Паника — это пассив. Мне нужна стратегия».
Я сделал глубокий вдох, разжал кулаки, попытался успокоить дрожь в руках.
И толкнул калитку.
Она скрипнула — громко, протяжно.
Я пересёк крошечный двор (грязь, несколько кур, склонившаяся баня) и подошёл к двери.