Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 20

— Будешь помнить, чье место у помойки! — Он плюнул, и слюна с кровью брызнула мне на щеку. — Будешь ползать, как и полагается чучелу!

А потом, почти задохнувшись от злости, он выкрикнул то, что, видимо, копилось в нем давно.

— Ты думал… тебя из милости взяли? Потому что ты был таким хорошеньким⁈ — прохрипел он с искаженным злобой и болью лицом. — Деньги! Им заплатили! За то, чтоб тебя, отброс, к себе забрали! Иначе бы сгнил ты в своем детдоме!

Его слова врезались больнее любого кулака. Я замер, и в эту секунду он воспользовался моим оцепенением, перекатился и тяжело уселся мне на грудь, придавив всей массой. Воздух с силой вышел из легких.

— Деньги? — вырвалось у меня, пока он заносил руку для нового удара.

В голове все крутилось, обрывки мыслей не складывались в картину. Я понимал, что много не знаю, но кое-что было очевидно даже мне. Детдома не платят, чтобы из них забрали детей.

Значит… значит, это мои настоящие родители заплатили за то, чтобы меня взяли. Я всегда думал, что они умерли. Тетя Катя так говорила, а я не пытался уточнять, так как понимал, что не было смысла.

А оказывается, вместо того, чтобы вырастить меня самим, ведь у них, очевидно, были деньги, они отдали меня. Или, скорее, отдали деньги, а меня — довеском.

А тетя Катя… она взяла деньги. Получила плату за то, чтобы дать мне кров. И все эти годы она смотрела на меня и видела не сына и даже не человека, а кучу денег.

— Что, удивлен? — сипел он сверху. — Тебя не из жалости взяли! Не из доброты душевной! Ты, чучело!

Шок сменился чем-то холодным и густым, как смола. Оно поднялось из самой глубины, заполнило грудь, горло.

Ярость, которую я копил годами, на которую у меня не было права, потому что якобы должен быть благодарен за крышу над головой, вырвалась наружу. Она была направлена на всех. На тех, неизвестных, кто меня бросил, и на этих, кто взял и все эти годы пользовался как бесплатной рабочей силой.

— Молчи! — прохрипел я, но он не слушал и продолжал выплевывать оскорбленияю.

Я не слышал уже его издевок, не чувствовал ударов, которые он наносил по ребрам, по лицу. Во мне что-то щелкнуло, будто лопнула туго натянутая струна.

Рванулся, не пытаясь сбросить его обычным способом, а просто собрав всю силу, что копилась и раскалялась в животе. Мое тело взорвалось изнутри.

Перекатился с такой неожиданной мощью, что он с глухим стуком, потеряв равновесие, свалился с меня на землю, ударившись головой. И теперь я был сверху и обрушил на его лицо град ударов. Правой, левой, снова и снова. Я не видел его черт, только размытое пятно крови, синяков и ненависти.

— Заткнись! — рычал я, и мой голос был чужим, низким и хриплым. — Заткнись наконец!

Он сначала пытался отбиваться, выставлял блоки, но мои кулаки пробивали его защиту. Потом он просто загородился согнутыми руками, прикрывая голову, и я бил по ним, по предплечьям, по плечам, чувствуя, как его сопротивление ослабевает, пока снова не прорвался сквозь них к лицу.

— Хватит! — вдруг взвыл он, и в его голосе не было прежней злобы, только животный страх и боль. — Отстань! Сдаюсь, слышишь! Я сдаюсь!

Я занес руку для очередного удара — кулак дрожал в воздухе — и замер. Его ребята стояли в стороне, бледные, с раскрытыми ртами, но не двигались с места. Они видели, что случилось с их лидером, и не хотели той же участи.

Я шел по деревне, не видя ничего вокруг. Глаза застыли, уставившись в одну точку перед собой.

Кровь засохла коркой на лице, стягивая кожу, рубаха была порвана в клочья и вся в пыли, вперемешку с темными пятнами. Ярость, холодная и тяжелая, как булыжник в груди, вела меня вперед. Я прошел прямо через двор.

Тетя Катя копалась на грядке с зеленью у крыльца, ко мне спиной. Она обернулась на мой тяжелый топот, и ее лицо сначала исказилось в привычном, мгновенном раздражении от моего вида, но потом что-то в моих глазах, в осанке, заставило ее замереть. Она медленно выпрямилась, опираясь на тяпку, как на посох.

— Что это с тобой опять? Подрался? — начала она, и голос сорвался на высокой, визгливой ноте. — Совсем от рук отбился!

— Кто заплатил тебе, чтобы ты забрала меня из детдома? — перебил я, не дав договорить.

Ее глаза округлились, будто она увидела привидение. Затем губы плотно, до белизны сжались.

— Что? Что за чушь ты несешь? С луны свалился? Иди умойся, чумазый, не позорься перед соседями!

— Кто заплатил? — повторил, сделав шаг вперед.

Я не кричал, не жестикулировал, но, видимо, что-то в моей застывшей позе, во взгляде заставило ее инстинктивно отступить на полшага, споткнувшись о грядку.

— Это не твоего ума дело! — Ее голос снова сорвался, в нем появилась трещина. — Какие деньги? Марш отсюда, пока уши не надрала!

— Я никуда не уйду, — сказал я тихо. — И не отстану. Пока не узнаю. Кто заплатил.

Мы стояли друг напротив друга посреди огорода, в звенящей тишине, нарушаемой только квохтаньем кур. Она смотрела на мое избитое, измазанное кровью и пылью, но упрямое лицо, на кулаки и, должно быть, впервые за все эти годы видела не безропотного работника, не «чучело», а человека.

И этот человек был опасен. Ее сопротивление стало выдыхаться, плечи опустились, и она вдруг показалась старше и куда более усталой.

— Дурак ты, — выдохнула она с внезапной неподдельной усталостью, бросая тяпку на землю. — Ну ладно. Ладно! Сидишь тут на шее, кормим тебя, поим, а ты еще правды какой-то требуешь.

Она тяжело вздохнула, глядя куда-то поверх моей головы, на линию леса.

— Я не знаю кто. Ни имени, ни лица. Знаю только, что принес тебя в детдом, тебе год с небольшим был, какой-то старик. Оставил тебя и… сумму. Внушительную. Сказал, чтоб тебя пристроили в хорошую, спокойную семью. И половину денег той семье.

Она помолчала, собираясь с мыслями, перетирая в пальцах комок земли.

— А директор того детдома — Севе двоюродный дядя. Он и рассудил, пусть деньги эти лучше в семье останутся, чем уйдут куда на сторону. Вот и сообщил нам. Мы тебя и забрали. А на те деньги… — Она махнула рукой, указывая на крепкий дом и ухоженный участок. — Старый, развалюшный дом продали, этот купили, да лавку открыли, чтоб Севе дело было. Все. Больше я ничего не знаю. Доволен теперь? Успокоился?

Я какое-то время молча переваривал ее слова, стоя посреди огорода. Старик. Неизвестный. Деньги. Все это было туманно и ничего по-настоящему не объясняло, но давало хоть какую-то точку опоры в том болоте незнания, где я прозябал все эти годы.

— А номер детдома? — спросил, цепляясь за эту нить. — Какой был номер?

— Седьмой, — почти бездумно ответила она, все еще глядя куда-то в сторону, в прошлое. — Но его несколько лет назад снесли. Здание совсем ветхое было, крыша текла. Детдом объединили с каким-то другим, я не в курсе, с каким именно.

Седьмой. Значит, хоть какая-то точка отсчета есть.

Ярость понемногу отступала, сменяясь тяжелым, холодным осознанием, оседающим на дно. Я вздохнул, смотря на ее уставшее, недовольное лицо, на морщины у глаз, прорезанные годами упреков и тяжелого труда.

— Спасибо, — сказал тихо, и это было искренне, пусть и горько. — Что взяли. И вырастили.

Она фыркнула, отводя взгляд, но ничего не ответила, лишь провела рукой по переднику.

— Я и дальше буду помогать. Но я хочу обещание.

— Чего еще? — Она посмотрела на меня с подозрением, будто ожидая нового требования.

— Когда я решу поехать в город… когда решу найти тот детдом или старика… ты не станешь меня останавливать. И поможешь. Деньгами. На дорогу и на первое время.

Она долго смотрела на меня, оценивая. Я видел, как в ее глазах борются привычная жадность, нежелание что-то отдавать, и новое, тревожное понимание, что держать меня силой, упреками и чувством долга она больше не сможет. Вздохнув с обреченностью, она коротко и резко кивнула.

— Ладно уж. Только смотри, чтобы все было по-хорошему. Без скандалов. И не афишируй это.