Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 21

— Без скандалов, — согласился я. — Тихо.

Тут ее взгляд снова сфокусировался на моем лице, на разбитом, распухшем носе, ссадинах на щеках и наверняка начинающих проступать синевой синяках под глазами.

— Так что это с тобой было-то? — спросила она, и в голосе, прорываясь сквозь усталость, звучало обычное раздражение. — На кого ты напоролся?

Я вытер тыльной стороной ладони подбородок, смазав запекшуюся кровь.

— На Федю, — просто сказал, не опуская глаз. — Я его побил.

Ее глаза снова округлились, но на этот раз в них было чистое изумление. Она даже рот приоткрыла.

— Ты… Федю? — переспросила она, и голос дрогнул, стал выше. — Но он же… он же у сотника четыре года занимается. С Духом. А ты… ты же…

Ночью я пробрался в лес. И опять два горшка были наполнены до краев. Берлога снова поддалась только после упорной концентрации, и я с трудом протиснулся в знакомую щель мимо туши волка.

Звездный сидел в своей обычной позе на шкурах, неподвижный, как изваяние. Его глаза были закрыты, дыхание ровное и медленное, почти незаметное.

Я поставил горшки рядом с ним, но вместо того чтобы сразу уйти, опустился на корточки у входа, спиной к прохладной, влажной земляной стене. Тишина в пещере была густой, давящей.

— Я сегодня Федю побил, — начал без предисловий, глядя в темноту перед собой, на отблески пламени от лучины. — «Брата» своего. И узнал кое-что. Оказывается, мои родители сдали меня в детдом и даже заплатили, чтобы меня взяли.

Ответа не последовало. Только тихое потрескивание горящей лучины, которую я воткнул в земляной пол. Но молчание Звездного не было враждебным.

Оно было… нейтральным. Как слушающая стена. И мне вдруг страшно захотелось этой стене все выложить, вывалить тот ком грязи и обид, что копился годами.

Рассказал про драку, про то, как Федя и его шайка подловили меня в переулке.

— Он говорил… — я замолчал, подбирая слова, которые жгли изнутри, — говорил, что я чучело. Что мое место на помойке. Что я не должен высовываться. Потом сказал, что мать его, тетя Катя, смотрит на меня и видит хуже скотины. А потом… потом он сказал, что им заплатили. За то, чтобы они меня забрали. Чтобы от меня избавиться.

Рассказал про разговор с теткой Катей. Про седьмой детдом, про неизвестного старика, про деньги, на которые купили этот дом и открыли лавку.

Слова лились сами, сбивчиво, путано. Я говорил о ярости, которая вскипела тогда, в переулке, и о странном спокойствии, что наступило после, когда я уже шел домой.

Постепенно, сам не заметив как, я перешел на другое. На то, как тело слушается теперь, на жар в животе, который стал вдвое сильнее после пятой позы.

— Сегодня даже не думал, просто увернулся, и получилось. А потом бил его, и он сдался. Раньше я и мечтать не мог. А сейчас… сейчас я чувствую, что могу больше. Что эта сила… она настоящая.

Я говорил и говорил.

О том, как тетя Катя вечно ворчит, но сегодня смотрела на меня по-другому — с изумлением, почти со страхом. О дяде Севе, который вечно пропадает в лавке или за картами и словно не замечает, что происходит в доме. О запахе свежеиспеченного хлеба из печки и о том, как тяжело таскать полные ведра воды из колодца для субботней бани.

Я описывал свой день, свою жизнь, все эти мелкие, привычные детали, которые вдруг сегодня показались мне такими далекими и чужими. Говорил, наверное, больше часа. Пока наконец голос не начал сипнуть и садиться, а мысли не стали путаться и накладываться друг на друга. Я спохватился, посмотрел на неподвижную фигуру Звездного. Он не шелохнулся, будто и не слышал ни слова.

— Прости, — пробормотал, вставая и отряхивая штаны от прилипшей земли. — Отвлек тебя. Спасибо, что выслушал.

Я потушил лучину и встал, намереваясь уйти. Спустился на дно пещеры, добрался до выхода в яму.

— Никого не слушай, — донеслось сзади. — Ты не мусор и не чучело. Ты — настоящий боец.

Широко улыбнувшись от разлившегося в груди тепла — не того, что приходило от Духа, а какого-то более мягкого и намного более приятного, — я выбрался наружу, так и не сказав ни слова.

Глава 10

Следующая неделя пролетела в размеренном, почти мирном ритме, словно кто-то подкрутил ход времени. Я работал с самого рассвета, пока последний розовый отблеск не таял за лесом, и тетя Катя уже не просто давала задания, а как бы испытывала меня, поручая то одно, то другое, пытливо наблюдая за скоростью.

Справиться с полем брюквы к полудню? Получилось. Перекрыть ту часть крыши на амбаре, что протекала уже второй год? Сделал за день. Каждый раз я укладывался быстрее, чем она ожидала, и каждый раз она лишь хмыкала, пряча удивление, и искала мне новое дело.

После обеда, в самую жару, когда деревня замирала, я находил укромный уголок — заброшенный сарай за баней или глухой, заросший лопухами угол огорода у самого частокола. И там отрабатывал позы.

Первая, вторая, третья, четвертая, пятая — переход стал таким же естественным, как вдох и выдох. Тело само знало путь, мышцы тянулись без сопротивления. А вчерашней ночью, на залитой холодным лунным светом поляне, мне впервые удалось, шатко, с трудом удерживая баланс, перейти от пятой позы к шестой.

Это было похоже на попытку вывернуть все свои суставы, но я сделал это. Жар в животе отозвался немедленно, снова усилился, разлившись по жилам густым, тягучим теплом. Хотя и не так взрывно, как в прошлый раз.

Теперь внутри меня пульсировал уже не комочек, а плотный сгусток живой, теплой энергии размером с кулак.

Каждую ночь, как тень, я пробирался в Берлогу. Ставил перед Звездным горшочки с едой — теперь я приносил больше и разнообразнее, так как мог без лишних вопросов и упреков наедаться дома, а также успевал иногда бывать в столовой ополчения, где меня уже знали как парнишку, который помогает с уборкой, — садился на корточки у входа, спиной к прохладной земле.

И начинал говорить.

Это стало ритуалом. Я рассказывал о прошедшем дне, вываливая все, как из дырявого мешка.

О том, что Федя сегодня при виде меня на площади аж споткнулся, отвернулся и быстро ушел, будто я прокаженный. Аж уши у него красные были. О том, что Фая начинает на меня странно смотреть. Без прежней холодности, но я не могу понять, о чем она думает. О том, что тетя Катя перестала кричать. Она все так же ворчала, бормотала под нос, но ворчание это стало каким-то привычным, без прежней едкой злобы.

— Она даже спросила, не хочу ли я новую рубаху, — удивился вслух. — Говорит, старая-то вся в заплатках. Никогда такого не было. В доме… в доме впервые за много лет стало тихо. Не мирно, нет. А именно тихо. Как после долгой бури.

Звездный молча слушал, сидя в своей каменной позе, лишь слабый свет пламени дрожал на его неподвижном лице. Он никогда не перебивал.

А потом, когда я выдыхался и замолкал, повиснув в тишине, он мог бросить короткую, обезличенную фразу — точную и холодную, как отточенный клинок.

— Страх — это реакция животного на явную угрозу, — сказал он однажды, и его голос был сухим, лишенным тембра. — Уважение — это расчет разума на потенциальную. Не путай эти стимулы. Первое пройдет, когда угроза исчезнет. Второе — останется.

Или в другую ночь, когда я с жаром рассказывал, как легко теперь дается работа и как я ждал одобрения тети Кати, когда приходил сообщить о завершении работы.

— Сила дается не для того, чтобы доказывать ее наличие каждому встречному. Она дается, чтобы отпала сама необходимость что-либо доказывать. Тратить энергию на демонстрацию — признак слабости, а не силы.

Его слова были сухими и колючими, в них не было ни капли утешения или одобрения. Зато была какая-то странная, жесткая правда. Они застревали в голове и заставляли думать, переворачивать все мировосприятие с ног на голову.

И вот сегодня днем, забивая последний гвоздь в починенный забор на участке у школы, я увидел, как по пыльной главной улице движется группа городских в своих красных мундирах.