Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 19

Они подловили меня в идеальной ловушке. Высокие, глухие заборы с обеих сторон, спереди и сзади — они. Других выходов не было.

Однако странное спокойствие не покидало меня. Даже сейчас, когда сердце забилось чаще, это был не страх, а лишь обострение восприятия.

Я чувствовал знакомое, плотное тепло в глубине живота — тот самый сгусток Духа, что стал моей опорой. Эти пятеро с их кулаками и тупыми угрозами были ничем по сравнению с горящими глазами Звездного или с пастью того волка в лесу.

Я отступил на шаг, прижался спиной к шершавым, просмоленным доскам забора, чтобы никто не мог подобраться сзади. Затем неуклюже, по памяти с уроков сотника, которые я всегда подсматривал украдкой, поднял руки, сжал кулаки.

Стойка вышла корявой, неотработанной, но это было лучше, чем просто стоять и ждать побоев.

— Ну что, чучело? — Федя сделал шаг вперед, ребята расступились, давая ему место. — Показалось, что ты стал крутым? Что мамка моя тебя похвалила, и ты теперь человек? Как бы не так! А теперь тебе крышка!

Глава 9

Федя медленно приближался, не спеша, растягивая момент. Его лицо расплылось в самодовольной, ядовитой ухмылке. Он с наслаждением вдыхал воздух этой грязной западни, чувствуя себя безраздельным хозяином положения.

— Неужели ты и правда думал, что я просто так отстану? — его голос сочился злорадством. — Что я свои слова на ветер бросаю? Решил, раз мамка тебя пару раз как хорошего пса похвалила, ты уже и выскочить можешь? Забыл, кто ты здесь, чучело? Забыл, где твое место⁈

Я слушал этот бесконечный, убогий поток слов, и внутри поднималось холодное, тяжелое недовольство. Не страх, а именно раздражение.

Весь этот шум, эти жалкие попытки задеть и унизить — они были пусты и не имели веса. Как назойливый комариный писк. Вестись на это, отвечать, пытаться что-то доказать — значило опуститься до его уровня, играть в его мелкую, грязную игру.

В этом не было ни капли смысла. Я просто ждал. Мои глаза следили за каждым его движением, за тем, как напрягаются мышцы плеч, как он сжимает и разжимает кулаки, готовясь к удару.

Наконец он подошел вплотную, так близко, что я чувствовал его запах. Двое его прихвостней, что блокировали путь сзади, остались на страже.

Они прислонились к заборам, стараясь выглядеть крутыми, и бросали бдительные взгляды на оба конца переулка, чтобы никто не помешал их предводителю развлекаться. Теперь мы остались один на один в этом тесном, грязном пространстве.

Федя снова занес руку, приняв свою коронную, отработанную на более слабых стойку. Его кулак был сжат так, что костяшки выступали вперед белыми буграми, готовые к своему подлому, короткому удару, который должен отправить жертву в нокаут.

— Ну давай, — прошипел он, упираясь взглядом в меня, пытаясь пронзить страхом, — только попробуй увернуться. Сделаешь хоть шаг в сторону — сломаю ноги. Будешь ползать тут, как червь, и выть.

Я больше не собирался это терпеть. Внутри все сжалось в тугой, холодный узел решимости. Когда его кулак все по той же траектории рванулся к моему лицу, я просто увел голову в сторону.

Движение было на удивление простым, почти инстинктивным, будто тело само знало, что делать. Рука пронеслась в сантиметре от моего виска, и я почувствовал легкое движение воздуха.

На его лице, вместо злорадства, мелькнуло чистое, ничем не прикрытое изумление. Он не ожидал, что вообще осмелюсь пошевелиться.

Этого мига неожиданности хватило. Я, не думая, почти рефлекторно, выбросил вперед кулак — так же прямо и неуклюже, как тогда, на плацу за школой. Удар пришелся ему в щеку, чуть ниже скулы.

Однако это был не тот слабый, детский щелчок, что был раньше. Голова Феди резко, по-журавлиному, дернулась в сторону, и он, спотыкаясь, отступил на шаг, едва удерживая равновесие.

Он не упал, даже не выглядел серьезно раненым, но на его лице было выражение полного недоумения, смешанного с нарастающим шоком. Он не мог поверить, что я, тот самый дворовый паршивец, не только увернулся, но и смог его ударить. И что этот удар вообще что-то значил, что он был ощутим.

Восторг от этого маленького, но такого важного успеха ударил мне в голову пьянящей волной. Я ринулся вперед, подскакивая к нему, и, вспомнив, как дрались взрослые мужики у лавки дяди Севы, попытался нанести удар в бок, снизу вверх, в печень.

Но я был самоучкой, а Федя — нет. Он годами отрабатывал каждое движение под присмотром Митрия.

Его рука метнулась вниз, и он легко, почти небрежно поймал мое предплечье, зажав его в стальной хватке согнутого локтя. Посмотрел на меня с холодным презрением, демонстрируя всю разницу между моей дикой, необученной яростью и его выверенными, натренированными навыками.

— Дурак, — сипло, сквозь зубы, выдохнул он, и в этом слове была вся его уверенность в своем превосходстве.

Второй удар, уже прямой, без замаха, был куда быстрее первого. Увернуться не получалось, я был слишком близко, а его хватка на моей руке лишала маневра.

Инстинктивно я выбросил другую руку, пытаясь поставить блок. Сила, которую я ощущал внутри, была реальной — удар Феди пришелся в мое предплечье, но не проломил его, как мог бы раньше, не раздробил кость.

Однако он был старше, тяжелее, и его собственный, годами копившийся Дух усиливал удар. Моя рука, не успевшая окрепнуть по-настоящему, не выдержала. Она отскочила от его кулака и с силой, которую он вложил в удар, врезалась мне же в лицо.

Я почувствовал глухой, влажный хруст и резкую, огненную боль, вспыхнувшую в носу. По лицу мгновенно разлилось тепло, и первые, темно-алые капли крови упали на пыльную землю под ногами.

И эта боль, и металлический вкус во рту, и его торжествующая, перекошенная злобой рожа — все это слилось в единый, бешеный клубок ярости. Я не думал. Рванул на себя руку, все еще зажатую в его железном захвате и, воспользовавшись моментом потери им равновесия, со всей дури, с плеча, ударил свободным кулаком. Прямо в самодовольное, ухмыляющееся лицо.

Удар пришелся четко в переносицу. Раздался приглушенный, мокрый хруст. Федя ахнул, коротко и резко, его глаза округлились от шока и внезапной, жгучей боли, и он разжал локоть, выпуская мою руку.

А я уже с глухим, звериным ревом налетел на него, вцепился пальцами в грубую ткань его рубахи, и мы, сплетясь, с грохотом повалились на пыльную, утоптанную землю.

Техника? Ее не было и в помине. Были только грубая сила и одно простое желание причинить боль. Мы катались по земле, месили друг друга кулаками, хрипели, лягались, поднимая облако пыли.

Я чувствовал, как его удары приходятся по ребрам, по плечу, по спине, но боль была приглушенной, далекой, будто доносилась из другой комнаты. Я отвечал тем же. Бил куда попало — в бок, по почкам, по спине, пытался достать голову.

— Бей его, Федь! — донесся чей-то неуверенный возглас.

— Давай!

— Надавай ему!

— Да заткнитесь вы! — просипел я, не разбирая, кому это адресовано.

Краем глаза видел, как четверо его подручных замерли в полном ступоре. Они не ожидали такого поворота. Ждали быстрой, красивой расправы, унизительного избиения, а не этой грязной, животной, отчаянной борьбы на равных.

И теперь никто не решался влезть — они просто стояли, подбадривая своего лидера словами.

— Ах ты… тварь! — выдохнул Федя, устав драться молча. Его лицо было багровым от напряжения, он пытался придушить меня, перекатившись сверху, но я вывернулся, и его пальцы лишь скользнули по моей шее, оставив царапины. — Я тебя… сейчас… костей не соберешь!

— Сам… тварь! — вырвалось у меня, и я всадил ему коленом в живот.

Он тяжело ахнул, но не отпустил. Один из его ударов, пробив мою защиту, все же дошел до цели, звонко, с хрустом ударив по уху.

— Думал, мамка тебя защитит? — прохрипел он. Его дыхание было горячим и прерывистым, прямо в мое лицо. — Думал, она поможет⁈ Она тебя в гробу видела! Ты для нее — хуже скотины!

— Молчи! — рявкнул я, пытаясь достать его голову, но он дернулся, и мой кулак угодил ему в плечо.