Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 24

Я отложил нож в сторону, встал и отошел на свободное место пещеры. Первая поза, вторая, третья, четвертая, пятая, шестая. Тело двигалось легко, по накатанному пути.

Закончив шестую, я по инерции собрался опуститься в первую, чтобы начать цикл сначала, но ноги сами собой, будто их вела чужая воля, попытались изменить положение, потянулись к началу седьмой позы — той, до которой я еще не добрался.

Мгновенно все мышцы на спине, бедрах и икрах загорелись знакомой, рвущей болью. Но на этот раз не было изматывающего, высасывающего все соки голода.

Вместо него из переполненного, тяжелого желудка поднялась волна насыщенного, почти вязкого тепла. Оно растекалось по жилам и не жгло, а питало, подпитывая напряженные мышцы, давая им выдержать это неестественное напряжение.

Я не смог завершить переход. Боль и сопротивление были слишком велики. Мне пришлось отступить, оборвать позу и вернуться к первой. Но в следующий раз, когда я снова после полного цикла попытался двинуться к седьмой, мои стопы сместились чуть дальше по воображаемой линии, спина прогнулась на сантиметр глубже, плечо провернулось на градус больше.

Я повторял цикл снова и снова, игнорируя боль в мышцах. И с каждым разом продвигался на миллиметр, на волосок вперед.

Тепло от мяса медленно, но верно таяло, преобразуясь в упрямое усилие мышц, в преодоление. И когда жар в животе наконец сменился привычным пустым сосанием под ложечкой, а мышцы задрожали от истощения, мне удалось продвинуться к седьмой позе примерно на одну десятую от полного пути.

Я стоял тяжело дыша, весь в поту, и смотрел на свои дрожащие руки с немым изумлением. Так быстро. С мясом Зверя все шло так быстро.

Восторг от такого прорыва ударил в голову — опьяняющий и острый, сильнее любого удара Феди. Я тут же наклонился, схватил отложенную ногу Зверя и снова впился в жесткое мясо зубами, спешно, почти яростно пережевывая неподатливые волокна, стараясь не думать о вкусе.

Краем глаза заметил, как Звездный, сидящий у стены, наблюдает за мной. Не просто смотрит, а изучает с непривычным, почти настороженным выражением — его тонкие брови слегка приподнялись, а губы плотно сжались в жесткую линию.

— В чем дело? — спросил я, с трудом проглатывая очередной волокнистый комок. — Что-то не так?

— С тобой… все в порядке? — его голос прозвучал необычно осторожно, без привычной колючей резкости. — Голова не кружится? Темноты в глазах нет? Сердце не колотится?

— Конечно в порядке. — Я снова откусил, уже чувствуя, как знакомая, тяжелая энергия начинает растекаться от желудка, заполняя тело густым теплом. — Все замечательно. Лучше некуда. Мышцы горят, но внутри… внутри сила. Не прощу себе, если не продолжу.

Звездный коротко, нервно рассмеялся — это был сухой, отрывистый звук, больше похожий на покашливание. Он покачал головой и отвернулся, глядя в темный угол пещеры, пробормотав под нос так тихо, что я едва разобрал:

— Чистота крови или просто дикая удача… интересно…

Я не стал вникать в его бормотание. Мне было не до того. Всю оставшуюся ночь я превратил в однообразный, почти маниакальный цикл. Есть до тошноты, заставляя себя глотать невкусное, древесное мясо, затем вставать и практиковать.

Первая, вторая, третья, четвертая, пятая, шестая — попытка седьмой. Отступление. Заново.

Мышцы горели огнем, сухожилия ныли, но густая, насыщенная энергия мяса Зверя давала топливо, позволяла терпеть и двигаться дальше, преодолевая сопротивление собственного тела на сантиметр за раз.

Когда первые бледно-серые лучи солнца начали робко пробиваться сквозь щели у входа в пещеру, я, весь мокрый от пота и дрожащий от напряжения, стабильно продвинулся на целую треть в сложном, изломанном движении к седьмой позе. Стоял, опираясь руками о колени, и тяжело дышал, но на губах была победоносная ухмылка.

Перед уходом, уже при дневном свете, я подошел к очищенной ноге и срезал с нее остатки мяса. Половину сложил у ног Звездного, который снова погрузился в неподвижную медитацию. Другую половину завернул в несколько больших, сочных лопухов, сорванных у входа в лес, чтобы скрыть запах, и сунул за пазуху, под рубаху. Холодок от мяса и листьев приятно обжег кожу.

Днем, после обеда, который я едва тронул, чувствуя еще сытость от ночной «трапезы», тетя Катя, мешая что-то в котле, коротко бросила, не оборачиваясь:

— Ступай к старосте. Ему во дворе помощь нужна, дрова там, хозяйство. Не задерживайся.

Я молча кивнул и пошел. Дом старосты Евгения Васильевича был одним из самых больших и крепких в деревне, под новой, темно-коричневой кровлей. Я вошел в распахнутую калитку и сразу увидел его самого — плотного, седовласого мужчину в холщовой рубахе. Он набирал дров из поленницы.

— Здравствуйте, Евгений Васильевич, — позвал я, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Тетя Катя сказала, помочь надо. Что делать?

Староста обернулся, и его обычно серьезное, обветренное лицо озарила непривычно широкая, искренняя улыбка, от которой морщинки у глаз разбежались лучиками.

— А, Сашка! Спасибо, что пришел, не заставил себя ждать. Вот, поленницу эту бестолковую поправить, дров наколоть… — Он небрежно махнул рукой в сторону хаотичной кучи полешек, но тут же перебил сам себя, и его глаза засверкали почти по-детски — А знаешь, у меня радость-то какая! Внук из города приехал!

Я быстро управился с работой. Сначала разобрал кучу, аккуратно сложил полешки в ровную, устойчивую поленницу у самой стены сарая, чередуя направление поленьев для прочности.

Потом взял тяжелый колун и принялся за толстенные чурбаки, сложенные рядом. Ровные, сильные удары раскалывали древесину с глухим треском.

Жар в животе, все еще тлеющий после ночной тренировки, давал силы — я не уставал, руки не дрожали. Горка аккуратных поленьев росла быстро.

Последним делом я подмел разлетевшуюся вокруг щепу и кору, сгреб мусор в кучу и отнес ее к дальнему забору. Еще поправил теплицы, подвязал кусты помидоров, подмел дорожки. В целом самым долгим и сложным была именно поленница, но даже с ее учетом работа была сделана меньше чем за три часа.

Подойдя к дому, чтобы доложить, я увидел, что староста и его внук сидят за простым деревянным столом прямо на крыльце. Молодой человек лет восемнадцати был одет в простую, но явно городскую одежду. Темные штаны из плотной ткани, светлую рубаху с высоким воротником, без лишних вышивок или украшений. Волосы аккуратно зачесаны, под носом были заметны тонкие юношеские усики.

— Сделал, Евгений Васильевич, — сказал я, останавливаясь в шаге от нижней ступеньки крыльца.

Староста обернулся — его лицо все еще светилось от тихой, глубокой радости.

— А, Сашка! Молодец! Шустрый. Знакомься, это мой внук, Ваня. Из города. Живет там с родителями, в Академии учится. На факультете Духовных Искусств.

Я кивнул Ване, встречая его оценивающий взгляд.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — ответил он.

Его голос был ровным, спокойным, вежливым. Он осматривал меня с безразличным, но пристальным любопытством.

Меня сразу же, как крючком, зацепило слово «Академия». Учеба. Настоящая, системная. Не украдкой подглядывать за уроками сотника, а сидеть в классе, слушать лекции, практиковаться под руководством…

— А в академии… как учат? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучало простое, почтительное любопытство деревенского парня, а не тот жадный, голодный интерес, что клокотал внутри. — Чему именно? Все сразу или как-то по частям?

Ваня едва заметно улыбнулся уголками губ, но в его глазах не появилось ни тепла, ни участия.

— Системно. Начинают с основ. Теория Духа, его природа и свойства. Потом практика. Концентрация, начальный Сбор, циркуляция, изучение техник.

Его ответ был гладким, как заученный урок. Мне же хотелось живых подробностей.

— А много там учеников? И как попасть? Испытания какие-то есть?

— Есть несколько классов, — ответил Ваня, его взгляд стал чуть отстраненнее. — В моем сорок человек. Для поступления требуется рекомендация от официального наставника и успешная сдача вступительного экзамена на чувствительность к Духу и базовые интеллектуальные способности. Плюс, разумеется, оплата обучения.