Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard". Страница 9

Все ребята начали рассаживаться по кабинкам, а решил сесть в конце класса за стол, где стоял диапроектор/фильмоскоп «Свет ДМ-3», чей стальной матовый корпус сразу вызвал приступ ностальгии — точно такой же, как был у нас дома.

Но расположился я там зря. Смирнова достала из своей большой кожаной сумки плоскую картонную коробку и обратилась ко мне:

— Олег Николаевич, помогите поставить эту запись на магнитофон.

Я вскочил с места, как примерный ученик, словно скинул двадцать лет, вытащил из шкафа тяжеленный катушечный магнитофон с надписью «Комета модель 209», такой древний, я засомневался, что у него вообще запустится мотор. Но оттащив виниловую вертушку на подоконник, подсоединил эту громадину к динамикам, установил ленту. И остался рядом — стало интересно, чем эта женщина может удивить меня.

— Как вы знаете, Германия не была единой страной. Она состояла из мелких княжеств, со своим языком, деньгами, законами, — начала рассказывать Анна Петровна. — После объединения был создан так называемый литературный язык или Хох-Дойч. На нем печатают книги, статьи, его понимают все немцы. Но диалекты немецкого языка остались. И сейчас мы послушаем, как одна и та же фраза звучит на разных диалектах.

Она кивнула мне, и я нажал кнопку на магнитофоне и сам стал слушать. Вспомнилось, что Хорст похвалил меня за Хох-Дойч, тогда я решил, что в его устах — высшая похвала. А на самом деле это лишь литературный язык, которому меня учили в школе, в универе.

Когда зазвучали голоса с плёнки, мне показалось, что это вообще не немецкий язык, настолько дико это звучало.

Когда звук оборвался, женщина стал объяснять, чем отличается каждый диалект. И я узнал, что есть баварский, швабский, алеманнский, гессенский, нижнесаксонский диалект. И особенно важно — Берлинско-бранденбургский, который звучал как будто над немецким кто-то издевался.

— Также за пределами Германии существует австрийско-баварский, алеманнский, люксембургский. Идиш и пенсильванско-немецкий также сформировались на основе немецких диалектов.

Смирнова так интересно рассказывала, что я совершенно забыл, что у меня самого урок, что меня ждут ребята. Лишь думал, какое счастье, что есть такие учителя, расширяющие кругозор. И было бы здорово подучить немного берлинский диалект, щегольнуть знаниями перед Эльзой и Хорстом.

Мне жутко не хотелось уходить с урока, но я с огромным сожалением попросил у Анны Петровны разрешения уйти. Она улыбнулась, качнула головой и продолжала рассказывать о разнообразие диалектов, акцентов, об истории и культуре Германии, не разделяя страну на ФРГ и ГДР.

Я чувствовал, как женщина влюблена в свой предмет, знает гораздо больше за пределами учебника.

Я провёл сам несколько уроков физики и математики, каждый раз, когда звенел звонок, замечал, как часовая стрелка неумолимо подбирается к семи. Когда будет нужно поехать в горком, на самый важный экзамен в моей жизни, который не имею права провалить, потому что никто уже не даст мне его пересдать. Если что-то забуду, перепутаю, отвечу неправильно на любой самый идиотский вопрос и всё — стану не выездным. Провалю всё: не только поездку с Тузовским в Болгарию, но самое главное — в Берлин. «Берлин — город моей мечты», звучал в моей голове голос Йогана Вайса в исполнении Станислава Любшина из легендарной трилогии «Щит и меч».

Когда закончились все уроки, я заехал домой, переоделся. Даже принял душ, словно отправлялся на свидание с любимой женщиной. Долго думал надеть ли мне мой орден, или хотя бы планку от него. Но потом решил все-таки не хвастаться этим. Оставить лишь на лацкане значок МГУ.

Горком выходил своим фасадом с колоннами на широкую плошать с бюстом Ленина, который не убрали даже в современное время. За ним располагалась детская библиотека, куда я какое-то время ходил, пока не перерос все эти книжки про дядю Федора и Незнайку.

Входил в фойе на подгибающихся ногах, ступая по красной ковровой дорожке. Напротив высоких выкрашенных белой масляной краской двухстворчатых дверей располагался ряд театральных кресел, обитых полинявшим и вытертым бордовым бархатом. Здесь уже сидело несколько мужчин, также, как и я одетых с иголочки, пытавшихся всеми силами скрыть нервозность. Если бы не возраст ожидающих — за сорок-пятьдесят, их можно было принять за студентов-первокурсников. Я осторожно, стараясь не скрипеть, присел на свободное кресло и принялся ждать, мысленно перебирая вопросы, которые прислал Тузовский, чтобы не промахнуться и не перепутать компартию Парагвая с народно-революционной партией Лаоса.

Глава 4  

«Вурдалаки»

Время уже подошло к семи, а нас ещё не приглашали. Но тут явилась шумная орава: дюжина весело болтающих парней в джинсах и свитерах. Мужчина с большой лысиной, в темно-сером костюме, сидевший рядом со мной, поднял голову и на его лице отразилось невероятное изумление, челюсть отвисла, глаза расширились. Но он не сделал им замечание, лишь обернулся ко мне и очень тихо сказал: «Комсомольско-молодёжная бригада, награждена путёвкой в ГДР». Я не стал переспрашивать, и уточнять, почему эти комсомольцы пришли в горком партии, а не комсомола.

Наконец, по коридору прошествовало трое, возглавлял их невысокий, плотный мужчина в отлично сшитом темно-синем костюме, с короткой стрижкой седых волос, и густыми длинными бакенбардами, что выглядело нелепо. За ним с папкой под мышкой следовал другой, помоложе, в темно-сером костюме, высокий брюнет, а третьим членом комиссии оказалась женщина, немолодая, полноватая, в старомодном мышиного цвета пиджаке с широкими плечами-буфами, смахивающем на мужской, из-под которого выбивались пышно взбитые рюши белой блузки, юбке ниже колен и темных чулках, которые обтягивали тощие кривые ноги.

Тузовский мне сказал, что председатель комиссии — первый секретарь горкома — Зиновьев Назар Леонидович, инструктор обкома — Архипов Андрей Владиславович, и ответственный секретарь: Климова Василиса Петровна.

Даже не взглянув на нас, они прошли в кабинет. Дверь затворилась, и мы вновь начали ждать. Позвали всех сразу. Весёлой гурьбой вошли ребята, расположились на стульях вдоль стены, потом уже остальные.

Первыми вызвали бригаду комсомольцев-ударников. Им задавали вопросы о памятных местах нашего города, о революционных и боевых традициях. Отвечал кто-то один из парней, спотыкался, чесал в затылке. Ну, прямо троечники на экзамене, к которому готовились лишь ночью. Но председатель комиссии был снисходителен, улыбался. И, кажется, все вопросы выглядели чистой формальностью. Иногда вместо ответов кто-то из пацанов отшучивался. На вопросы о генеральных секретарях коммунистических партий ответили только на вопрос о Эрихе Хонеккере — все-таки парни ехали в ГДР. Явно члены комиссии были настроены добродушно, Зиновьев одобрительно кивал даже на неверный ответ. Видно, сверху дали указание одобрить поездку за бугор всей этой ораве в любом случае. Спросили, конечно, о постановлениях последнего пленума, что поставило комсомольцев в тупик. Мне так хотелось подсказать им, что это такое. Но первый секретарь начал подсказывать, как нерадивому ученику у доски, которого надо вытянуть хотя бы на тройку. Наконец, до пацанов дошло, что речь идёт о принятой в прошлом году Конституции. И один из них, худощавый рыжий парень, хлопнул себя по колену и громогласно объявил: «А, пленум по Конституции.» Секретарь криво улыбнулся и подвёл итог: «Молодцы комсомольцы, давайте ваши характеристики».

Следующим вызвали того мужика, который сидел со мной рядом. Поначалу он нервничал, чесал лоб, запинался. Но затем на каждый вопрос стал словно выстреливать ответом, чётко, ясно, уверенно. Но у секретаря улыбка сползла с лица, глаза зло прищурились, а черты лица окаменели, будто у чекиста, который допрашивает подозрительного типа, считая его шпионом. Вопросы пошли с подковыркой, двойственные. И «допрашиваемый» покрылся бисеринками пота, покраснел, как варенный рак. Несколько раз вытаскивал клетчатый носовой платок, вытирал лысину, совал платок в карман, один раз промахнулся и, смущаясь, поднял. С каменным лицом, одними губами секретарь проронил холодно: «Ну ладно, я вас понял. А теперь перечислите, какие вы знаете военные конфликты в современном мире? Я замер, услышав этот вопрос. При всем желании я бы не смог это вспомнить. Но мужчина уверенно начал перечислять: 'Военный переворот в Пакистане, Эфиопо-сомалийская война, Египетско-ливийская война…»