Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ. Страница 20

Мужчина отпустил мои ноги.

— Зьеу Лан, не шуми, если жить охота.

Стоило мне услышать свое имя, и сердце подскочило к самому горлу. Незнакомец опустился на корточки и подобрался ко мне. На шее у него висела на шнурке фляга из тыквы. Теперь я смогла разглядеть его лицо: обветренное, изможденное.

— Вы кто такой? — я отодвинулась от него подальше.

— Беги, Зьеу Лан! — Он снял с шеи флягу и дал мне воды. — Выбирайся отсюда, пока Злой Дух тебя не нашел.

— Моя мама… — я обернулась к дороге, по которой мы еще недавно шли. — Прошу, помогите ей.

— Мне жаль… но госпожи Чан… больше нет.

— Не может быть!

— Тсс. Тебя услышат. Беги скорее, иначе попадешься.

Я попыталась встать.

— Отведите меня к маме. Немедленно. Не могла она умереть!

— Зьеу Лан, послушай меня, — незнакомец сжал мне плечо. — Пожалуйста… поверь мне. Я работаю на Злого Духа, но я в долгу перед твоими родителями. Моя жена чуть не умерла в родах. А они нашли ей врача. Они спасли ее — и моего сына. Если бы госпожа Чан была жива, я бы ее не бросил.

Его слова прозвучали искренне и хлестнули по мне сильнее любой плети. Злой Дух убил мою мать. Кровь за кровь.

— Меня зовут Хай. Твой брат Конг меня знает, — Хай осторожно влил воду мне в рот. — Мне жаль, что я раньше не подоспел. Клянусь, я найду достойное место для могилы твоей мамы. — Он достал что-то из-под рубашки. Кукурузные початки. Так вот почему у него так топорщился живот! Пока он рассовывал кукурузу мне по карманам, я кое о чем вспомнила. И мучительно вскрикнула.

— Зьеу Лан, что такое?

— Дядя… у моей мамы в кармане был кулон с рубином на золотой цепочке. Если бы я вспомнила про него и предложила Злому Духу…

— Думаешь, это бы ее спасло? — господин Хай покачал головой. — Если так, то ты совсем не знаешь Злого Духа. Это дьявол во плоти. Да и потом, разве он оставил тебе время на размышления? — Он кивнул на тропу справа от меня. — Она выведет тебя к дому. Поспеши!

Я нетвердым шагом пошла вперед, а господин Хай исчез за деревьями. Надо запомнить, как его зовут, подумала я. Хай значит «океан» — превосходное имя для человека, чье сочувствие не знает границ.

Уж не знаю, как я выбралась из лесу и сколько времени занял у меня путь до дома, но точно знаю, что господин Хай спас твою маму и дядей, Гуава. Початков, которые он мне дал, хватило на две недели, а потом в деревню приехал добрый католический священник и привез немного еды. А затем партизаны Вьетминя помогли нам захватить японские и французские рисовые хранилища.

Но для многих помощь подоспела слишком поздно. Великий голод забрал с собой половину жителей провинции Виньфук. Многие семьи остались без продолжателей рода.

Голод отнял у меня огромную часть моей жизни. Он лишил меня не только мамы, но и Чинь, моей невестки.

О Гуава! Я прежде думала, что наша судьба — в наших руках, но мне пришлось узнать, что в годы войны мирные жители — это просто листья, что тысячами и миллионами падают с деревьев в разгул единственной грозы.

Долгие месяцы после маминой гибели, стоило мне только уснуть, я каждый раз видела ее, лежащую ничком на растрескавшейся земле. Я просыпалась с криком и всякий раз просила прощения за то, что не сумела ее спасти. Мне тогда было двадцать пять, и оба моих родителя погибли у меня на глазах.

После Великого голода господин Хай навестил нас. Я упала перед ним на колени в знак благодарности. Он отвел нас с Конгом, Хунгом и госпожой Ту к маминой могиле. Он похоронил ее у кромки леса Намдан, где весь год цвели дикие цветы.

Господин Хай сказал, что прощупал мамины карманы, прочесал землю рядом, но кулон так и не нашел. С его помощью мы повторили маршрут, которым мы с мамой добрались до кукурузного поля. По дороге мы заглядывали под кусты и упавшую листву в надежде отыскать великолепное украшение. Но напрасно. За это время там много кто побывал, чтобы забрать и похоронить мертвых. Каждый мог найти нашу семейную драгоценность и прикарманить ее.

О Гуава, как жаль, что я не могу передать тебе прабабушкин кулон. Он был наследием семейства Чан.

Мы отплатили господину Хаю за помощь, подарив ему кусочек нашего поля. Он попытался отказаться, но мы не приняли возражений. Если в деревне и можно было кому-то доверять, то только этому человеку, который рисковал своей жизнью, чтобы спасти наши. Спустя долгие годы, когда мы возродили семейное дело, господин Хай стал надзирать за нашими работниками.

Я знала, что господин Хай добр и отважен, но даже не догадывалась, что однажды он спасет нас еще раз.

Тебе, наверное, интересно, что стало со Злым Духом. Когда я вернулась домой с кукурузного поля, Хунг и Конг заточили ножи и пошли искать Духа. Тот оказался у себя дома — один и вусмерть пьян. Вел он себя как безумец — стал подстрекать Хунга и Конга к тому, чтобы те его убили. Сказал, что мама умерла от голода. Заявил, что про кулон ничего не знает. Хунг и Конг легко могли бы его зарезать, но они ушли. Потому что сердца у них были добрее, чем у него. Впрочем, после Великого голода Злой Дух уже никому навредить не мог. Он вечно пил, говорил сам с собой и о чем-то плакал. Может, души всех тех, кого он погубил, вернулись, чтобы его покарать. Gieo gió gặt bão — тот, кто сеет ветер, пожинает бурю.

В 1946-м, спустя год после маминой смерти, Злой Дух исчез. Поговаривали, что он вместе с женой и младшей дочкой перебрался в центральную часть страны, в деревню, где выросла его супруга. А мне было плевать, куда он делся, — я просто радовалась, что он уехал. Спустя годы, когда я стала буддисткой, я узнала, что надо прощать людям зло, которое они тебе сделали, но Злого Духа я простить не могу, Гуава. Я даже не хочу дышать с этим мерзавцем одним воздухом.

В последующие годы мы усердно трудились. Мы с Конгом задействовали все умения, которые нам передали родители. Мы стали выращивать самые ходовые культуры. Мы копили и вкладывали. Мы закопали по всему саду банки с провизией, чтобы уже никогда не знать голода. Спустя время наше семейное дело расцвело. Стойла снова наполнились животными, на полях зазеленели самые разные овощи и рис.

Моя любовь к твоему дедушке тоже цвела пышным цветом. В год Свиньи — 1947-й — я родила твоего дядю Тхуана, а потом, в 1948-м, в год Мыши, — твою тетю Хань. В тот год мне исполнилось двадцать девять, к этому возрасту высшие силы подарили мне уже пятерых ребятишек, и я хотела еще.

Отчетливо помню то лето, когда родилась Хань. Стояла жаркая влажная погода. Воздух полнился песнями цикад. По вьетнамской традиции nằm ổ мне нужно было целый месяц соблюдать постельный режим. Под кроватью у меня постоянно стояло ведро с горячими углями. Они должны были отпугивать злых духов, но из-за них в комнате было невыносимо жарко. Всё тело у меня зудело и пропиталось зловонием, но мыться (и мыть голову) строго-настрого запрещалось.

Спустя три недели у меня лопнуло терпение. Как-то утром, покормив Хань грудью и уложив ее спать, я обмотала шею платком и выскользнула из комнаты. Жадно глотнув свежего воздуха, я прошлась по коридору мимо спальни брата. Заглянула в гостиную, где поблескивала новая мебель, отыскала взглядом родителей — их портреты стояли на высоком алтаре, за тарелочкой с благовониями.

— Вот это да! — услышала я детский голос, а следом ритмичный глухой стук — кто-то старательно пинал мячик, набитый перьями. Нгок, Минь и Дат хором считали удары: một trăm bảy mươi mốt. Сто семьдесят один! Неужели можно подбросить мячик столько раз, не уронив? Я расправила плечи, поклонилась алтарю и вышла во двор. Сощурившись, я разглядела детей, выстроившихся кругом.

Минь был одет в шорты, а на голой груди поблескивали капельки пота. Он балансировал на одной ноге, а другой подкидывал мячик. Мой брат Конг набрал лучших перьев и набил ими резиновую оболочку — так и получился мячик. К моим детям он относился как к своим собственным.

Мячик полетел вниз, Минь поднял ногу повыше и снова отправил его в воздух. Тот весело стукнул и снова взмыл в небеса.