Плохая идея - Левина Ксюша. Страница 9

– Добро пожаловать. – Я широко улыбаюсь, а дети восхищенно пищат, что я фея.

С очередным рабочим днем меня.

Глава 4. Юля Ковалева

В главной роли Кира Васильева

Мы с Юлей проучились в одной группе два года, но едва ли перекинулись парой слов. Разве что пока готовили зачин, где я играла Эмму, а она Гарриет Смит? Ни до, ни после нам было незачем общаться.

Вообще я сильно подозревала, что мои одногруппницы над ней подшучивают, когда меня нет рядом, но не то чтобы я видела Ковалеву в слезах или подавленной. Она из тех, кто рад посмеяться над собой вместе со всеми и совершенно не умеет отстаивать границы. А я на свою голову решила отстоять их за нее. Напоминаю: я за других пойду на дуэль. За себя… ну это уже другая история.

Все началось в сентябре. Ну или если быть точной, то для меня в сентябре, а для Юли, скорее всего, намного раньше. Однажды ранним утром я вошла в танцкласс, уверенная, что буду первой, и застала Ковалеву с нашим мастером, Альбертом Сергеевичем, за не самым приятным делом. Ее глаза сверкали от слез, щеки были мокрые, красные от стыда. Униженное выражение лица, от которого просто разрывалось сердце. И наш мастер, уважаемый человек, заслуженный артист, глядящий на нее с презрением. Боже мой, лучше бы он с ней спал, я бы развернулась и ушла, это выбор каждого. Но, увы, он грязно и не выбирая выражений отчитывал Юлю за ее бесталанность, деревенский говор и такое же деревенское лицо. Он говорил, что, даже если она и справится, если она дотянет благодаря бог весть какому провидению до диплома, ее судьба играть крестьян в массовке «Отцов и детей» и говорить «кушать подано» до пенсии. Когда он сказал, что ей стоит даже думать забыть о героинях, у которых больше двух слов за спектакль, Юля зарыдала в голос, сотрясаясь всем телом.

Потом мастер смерил ее высокомерным взглядом, пожал плечами и забил последний гвоздь в крышку театрального гроба:

– Я желаю тебе добра, деточка. Лучше скажу правду я, чем режиссер какого-нибудь провинциального театра, в который ты, дай бог, придешь служить. И не вздумай говорить, кто был твоим мастером. Не позорь мое доброе и честное имя. Христом Богом молю. Не трать времени и пиши заявление на отчисление, тебе тут делать нечего. И не прикидывайся овечкой, я тебя насквозь вижу.

Мне не хватило ума спрятаться за дверь. Не хватило ума убежать в самом начале. Зато показалось более чем разумным залететь в класс, хлопнуть дверью и закричать: «Да что вы себе позволяете!» Я была уверена, что могу себе это позволить. Поступила без единого нарекания на бюджет, блестяще прошла вступительные. Мою маму помнили, уважали и передавали приветы с поклонами. Многие преподаватели были если не друзьями семьи, то точно хорошими знакомыми. Я училась на отлично, на этапе этюдов самая первая овладела искусством бессловесного, органичного существования, существования в предлагаемых обстоятельствах, а когда нам позволили говорить, ближе к концу первого курса все героини были моими. Я играла Сюзанну в «Женитьбе Фигаро», и между прочим по какой-то неведомой мне и тем более мастеру причине думала, что топну ногой, и этот заслуженный артист начнет извиняться перед Юлей Ковалевой. Но он не начал. Он посоветовал мне помалкивать.

Это был второй раз, когда стоило бежать, и как можно скорее. Это было не мое дело. Не моя война. Но… мне такое и в голову не пришло. Я предложила Юле написать на Альберта Сергеевича жалобу. Рвала и метала, кричала, что он не имеет права такое говорить, тем более систематически, изо дня в день. Да с такой формой психологического насилия, по моим словам, чуть ли не в полицию нужно обращаться. А Юля стала умолять меня сделать это за нее. И делала так на протяжении недели. Я смотрела на ее бледное, покрытое веснушками лицо и дрожащие губы, она следовала за мной буквально по пятам и твердила:

– Тебе поверят. Я никто. Ты же староста. Мне нужно сидеть тише воды ниже травы. А ты Васильева! Ты же Кира Васильева!

В общем, я пошла и написала жалобу. Потом еще одну и еще. Я собрала революцию во имя будущего Юли Ковалевой. Шестеро студентов, которым тоже в разной форме намекали, что им нечего делать в институте по самым разным причинам, присоединились к нашему движению за справедливость. Кто-то из них был слишком тихим, кто-то недостаточно хватким, кто-то пустышка, кто-то слишком себе на уме, кто-то нефактурный. И про каждого я почему-то уверенно говорила, что это не так. Что нужно бороться и талант есть в каждом. Да я вообще обладательница типичной, никому не нужной внешности, а за такими, как Юля Ковалева, стоит будущее театра, просто Альберт Сергеевич этого не видит, в отличие от нормальных мастеров и режиссеров.

И что случилось в итоге? Я билась как могла, твердила, что мастер не прав, собирала доказательства, а потом… Мы стояли перед деканом. Я понимала, что нажила себе бед, а в голове крутилась одна-единственная фраза: «Мы создаем себе проблемы, чтобы героически их преодолевать…»

И это был третий момент, когда все могло пойти иначе. По какой-то причине я верила: если так сложится, что революция будет разгромлена в неравной борьбе с власть имущими, мои верные страждущие справедливости последователи примут потери с достоинством. День за днем они говорили, что если ничего не выгорит, то они отчислятся. Не станут это терпеть, не прогнутся под декана, мастера, систему. Они даже подготовили заявления на отчисление, чтобы ударить ими об стол, если мастера не уволят. «Мы или он!» – звучало всякий раз, и я горячо их поддерживала. Однако решающее слово было другим.

– Вы или Альберт Сергеевич? – Декан рассмеялся, глядя на восьмерых студентов, стоящих перед его столом. – У меня к вам встречное предложение, дети мои. Или отчисляетесь все вы… – Он смерил их тяжелым взглядом.

Мое сердце сжалось от жалости, но мы столько раз обсуждали такой исход, что я отчасти его ждала. Заявления были наготове, с некоторыми мы обсуждали, что делать дальше, я даже попросила папу дать желающим работу в компании на первое время и все такое.

– Или?.. – поторопил декана один из ребят. Самый ярый наш сторонник.

– Или ты, Васильева.

Я не сразу поняла, что декан обращается ко мне. Стояла, сжимала руку Юли, подбадривающе улыбалась еще одной революционерке Инессе, по лицу которой катились слезы.

Слушать, что мне говорят, я начала, только когда поняла, что взгляды всех революционеров больше не направлены в пол.

– И я не посмотрю на то, из какой ты семьи. – Декан не сводил с меня глаз. В его руке сломался пополам карандаш, которым тот делал пометки в документе, лежащем на столе. – От тебя одни проблемы с этими твоими безумными идеями. С таким характером в этой профессии делать нечего.

И бам! Все, включая Юлю Ковалеву, разворачиваются и уходят, а я остаюсь в кабинете декана. И пишу заявление на отчисление, выслушав, что будет, если я этого не сделаю. Так закончилась революция. Я была несчастным Мариусом Понмерси, глядящим на пустые стулья и пустые столы. Меня покинул даже мой дорогой Анжольрас (он же Юля Ковалева).

И вот мы снова встретились, хотя я была уверена, что этого никогда не случится. И кто бы мог подумать, что это произойдет при таких обстоятельствах? Я сижу, наблюдая, как трое подростков проходят квест, который им вообще не интересен, а моя бывшая однокурсница сидит на соседнем стуле, вполуха слушает Лизу и то и дело поглядывает на меня. А я на нее.

Ковалева милее, чем мне казалось. У нее всё те же короткие рыжие волосы, но она, кажется, остригла челку. Ей идет. И глаза красиво накрасила, вообще не помню, чтобы она увлекалась макияжем в институте, но… Ох, все еще слишком много искусственных ресниц. Кажется, над ней частенько из-за них подшучивали, и я понимаю почему.

– Юля, сиди и смотри, как работает Кира, на следующие три игры ты ее хвостик, – говорит Лиза, натягивая пуховик. – Я уже опаздываю. Кира, напиши, как закончите. Юля, смотри, учись, если надо – конспектируй.