Даур Зантария - Гуреев Максим Александрович. Страница 6

Зацикленность – синоним обреченности.

Обреченность – антоним надежды.

Надежды на светлое будущее, в частности.

Например, фуникулер на горе имени Сталина так никогда и не был построен, но название сохранилось как память об этом благом начинании, оставшемся где-то на бумаге, в приказах и постановлениях, перспективных планах и набросках, хранившихся в Сухумском архиве, который был учрежден в 1929 году и уничтожен пожаром в 1992-м.

Движение вверх всегда воспринимается как труд, как чрезмерное напряжение, даже если электромотор фуникулера работает ровно, без перебоев и надрывного завывания. А вот спуск под откос суть безоглядное падение – дорога вниз имеет мало остановок. Часто он (спуск) становится аналогом решительного выхода из невыносимой ситуации, в которой человек оказался по воле случая или в которую загнал себя сам, бегства иначе говоря, что порой чревато перемещением в незнакомое пространство, в котором все по-другому, все не так, как было во времена страданий, страхов, переживаний. И вот в этой местности, где никогда не бывал раньше, поселяется уже совсем другой человек. Он не помнит себя прежнего, своего старого имени, у него отныне другие привычки, интересы, пристрастия, манеры. Он не узнает себя, когда смотрится в зеркало по утрам. Он видит какого-то другого, вероятно нового, персонажа, который забыл не действие, не переживание, но их причину, ведь из его сознания вытеснились томления и кошмары, он избавился от боли и комплекса вины.

Подобное бегство – fuga (по-латыни) – может быть долгим, но не может быть бесконечным, потому что проблески сознания, вспышки воспоминаний ли о прежней жизни неизбежны.

Это как скачки напряжения в неисправной электрической сети.

А сеть действительно неисправна, потому как диссоциативная фуга, именно так звучит название недуга полностью, является психическим расстройством, когда провалы в памяти сменяются моментами отрезвления, причиной которых (моментов-вспышек) могут стать совершенно неожиданные обстоятельства или разного рода жизненные коллизии, фантомные боли или предметы, в конце концов. Например, фотографические карточки или кадры кинохроники…

Так, на следующих после 2-го Амбулаторного проезда кадрах кинопленки Даур разглядел большой многоквартирный дом в 9-м микрорайоне Теплого Стана на улице Академика Бакулева с видом на Тропаревский парк.

И конечно, сразу узнал его.

Как не узнать!

Эту свою предпоследнюю в Москве квартиру он снимал у родственников друзей в конце 90-х.

Из дневников Даура: «Квартира новая, но не ахти какая. Совершенно не дали нам хозяева никаких постельных принадлежностей… Ни подушек, ни одеял, ничегошеньки. Компьютер стоит на кухне… Сегодня – второй день Рождества Христова. Между тем в жизни за эти дни произошло много примечательного для меня, что стоило бы занести в дневник. Но вовремя не занес. Теперь уже вряд ли напишу».

Вот, например, такой примечательный эпизод – за несколько дней до заселения пустовавшую квартиру «обнесли». Вскрыли обитую дерматином дверь из ДСП и украли советский телевизор, неизвестно каким чудом доживший до рубежа XX–XXI веков.

Даура это обстоятельство удивило до крайности, никак не ожидал он столкнуться в Москве со столь бесцеремонным и бессмысленным по своей сути гоп-стопом.

Нет, его герои бы на такое никогда не пошли. Если уж и замыслили бы грабеж или иное вопиющее правонарушение, то только средь бела дня, со стрельбой и погоней. Чтобы все узнали, что работают настоящие профессионалы – без страха и упрека. Чтобы все было как в кино.

Вот, например, уже известный нам городской абрек Матута Хатт дерзко убежал прямо из здания суда.

Это настоящая амбиция – тут и не поспоришь!

Побег Матуты в своем романе «Золотое колесо» Даур описал так: «Коява быстро это вычислил. Недаром и сам он, и его отец, и его сыновья работают в органах, и, даст Бог, внуки будут работать там же… Служебный “ЗИМ” стал нагонять преступный «москвич» именно на маяцкой дороге. Недаром Коява говаривал, что, когда перед бандитом три пути, вычислить нетрудно, какой он изберет, гораздо сложнее, когда путей только два.

Беглец его сразу заметил в зеркальце: к тому времени на наших машинах уже разрешались зеркальца, и беглецам не приходилось поминутно оглядываться. Так что Матута, выстрелом проколов Коявины шины, сумел оторваться настолько, что успел пересесть из “москвича” с неполным уже баком бензина в ждавшую его у дороги “победу” с полным баком, тогда как “ЗИМ” отстал так сильно, что стал догонять “победу” только на самом конце серпантина Тещиного Языка, а это Кояве стоила нервов, и когда Матута выстрелом проколол ему шины, то оторвался настолько, что успел пересесть в ждавшую его у дороги “Волгу” с полным баком, и, пока смертельно усталый Коява пересаживался из второго служебного “ЗИМа” в третий служебный “ЗИМ”, прошло столько времени, что он опять отстал и начал настигать беглеца только на Ачандарском повороте, но в этом деле органам тоже надо такие нервы иметь, что Матута, когда выстрелом проколол ему шины, совершенно оторвался, да и не было у органов еще одного служебного “ЗИМа” в ту пору, так что беглец ушел.

Почти месяц Матута скрывался в горах. Он обрел тут покой. Почти месяц Матута сидел у костра и жарил сердце и печень подстреленного тура.

И звезды, такие же, как при предках его, первом охотнике Хатте из рода Хаттов и скитальце-рыцаре Акун-Ипе, сияли над ним, когда он поднимал к небу свои разбойничьи глаза».

Поступок беспардонный, конечно, но продуманный и осмысленный.

Ключевыми здесь стали слова – «он обрел тут покой».

А разве эти столичные громилы обрели его, разжившись каким-нибудь неподъемным 50-килограммовым «Рубином» или допотопным неработающим «Кварцем»?

Да нет, конечно!

Ведь все это, как сказано у Екклезиаста, «суета и томление духа».

Из окна квартиры на Бакулева был виден Тропаревский парк.

Впрочем, слово «парк» не столь таинственно, как, например, «лес», «чаща» или «бурелом». А ведь тайн в Тропаревском массиве было предостаточно – овраги, омуты, древние курганы-могильники. Воображение писателя тут же дорисовывало картину – в оврагах жили разбойники и душегубы, в омутах – русалки и водяные цари, а в курганах, известных здесь еще с Х – ХIII века, лежали древние вятичи, которые оживали по ночам, вставали из своих могил и бродили по узким тропинкам парка. Выглядывали из-за деревьев, посматривали на темные окна многоквартирных двенадцатиэтажных домов, где все спали в эту пору, разумеется.

И только в одном окне горел свет.

Итак, Даур сидит за столом на кухне и смотрит в темноту, а точнее, на свое отражение в стекле, где все очертания Тропаревского леса (все-таки назовем его лесом) окончательно растворились в свете люстры «Спутник», стерлись без остатака. Как и буквы на клавиатуре компьютера, на котором он уже давно приноровился печатать вслепую. Ведь раньше он работал на печатной машинке, а так как раскладка букв и в том и в другом случае была одинаковой, то освоил новый инструмент практически в совершенстве.

Сколько себя помнил Даур, всегда он хотел быть писателем!

Уже в годы юности он умел трезво и вполне расчетливо рассуждать о перспективах своего творческого пути. Впервые же мысль заняться сочинительством пришла ему, кажется, в седьмом или восьмом классе, когда он перевел на абхазский язык целую главу из «Евгения Онегина». Даже сам не понял, как это сделал – вдруг текст, который знал наизусть на русском, зазвучал у него в голове по-абхазски. Осталось просто его записать.

Это было как наитие, как видение, которого он удостоился бог знает за какие заслуги. Взрослые, знавшие в этом толк, прочитали перевод и оторопели, и сказали: «Да, быть этому парню писателем».

Спустя годы уже писатель и переводчик, поэт и журналист Даур Зантария (Сергей Бадзович Зантария по паспорту) напишет: «Пушкин был настолько первым, что всамделишных вторых стало немало. То там, то тут возникая и подавая голос вокруг каменной твердыни, они натыкаются друг на друга, но первенство у Пушкина оспаривать даже в голову не приходит никому, после того студента, который с толпы выкрикнул Достоевскому, что Пушкин “не рядом, выше, выше!”, но там Достоевский сам спровоцировал этот по-русски максималистский выкрик, поставив в каком-то качестве Некрасова рядом с Пушкиным. Пушкин любвеобилен и добр, не страдает соревновательными инстинктами с современниками (такие беседы у него шли с Дантом, Шекспиром и Гете). Лермонтов, действительно, второй после Пушкина поэт на Руси. Гоголь, бесспорно, второй писатель (в смысле прозаик)… Лермонтов обречен быть заместителем Пушкина в вечности. Заместитель тут не в смысле зама, а в его старом досоветском смысле… В случае отсутствия вечно куда-то пропадающего Пушкина он может заменить его достойно».