Бетонное алиби - Леонов Николай. Страница 4

– Оперативники из местного УВД провели поверхностный осмотр. Беспорядка не обнаружили. Взяли в работу компьютер, личные вещи. Ничего криминального.

Гуров и Крячко обменялись быстрыми взглядами. В этом одном слове – «поверхностный» – крылась вся суть. Дело уже было помечено как незначительное, второстепенное по сравнению с громкой аварией.

– Хорошо, – сказал Гуров, возвращая акт. – Мы ознакомились. Станислав, тебе есть что добавить?

Крячко, который все это время тихо переговаривался по телефону, оторвал трубку от уха.

– Да. По Корнееву. Инженер старой закалки, с безупречной репутацией. Не замечен в связях с темным прошлым, не игрок, не пьяница. Женат, взрослая дочь. Коллеги отзываются как о педанте и профессионале. Но вот что интересно: по неофициальным каналам проскакивает, что в последние недели он нервничал. С кем-то конфликтовал на объекте. Детали уточняю.

Гуров кивнул. Первая ниточка. Конфликт – всегда мотив. Особенно на такой стройке, где крутятся миллиарды.

– Благодарю, товарищ следователь, – обратился он к Иванову. – Мы закончили здесь. Прошу обеспечить нам доступ в кабинет Корнеева и ко всей проектной документации по объекту.

Обратно они ехали молча. Гуров сидел на пассажирском сиденье за водителем, его профиль был обращен к окну, но взгляд был устремлен внутрь. Затонированные стекла отсекали суету внешнего мира, превращая салон микроавтобуса в капсулу, плывущую в беззвучном вакууме. Шум двигателя был приглушенным, далеким. Это была его «зона замедления», момент, когда стремительный темп процедурала сменялся медитативной глубиной.

Он закрыл глаза, давая картинам с места обрушения всплыть в памяти снова, но уже в отстраненном, аналитическом ключе. Контур тела. Чистый участок пола. Аккуратно сложенные блоки. Линейный перелом затылочной кости. Это не был хаос аварии. Это была геометрия. Геометрия обмана. Кто-то вычислил, спланировал, измерил. Убил инженера на стройплощадке (или убил прямо там, в кабинете, что вероятнее, а потом – привез на стройку). Дождался ночи. Подложил под плиту те самые блоки, создав точку критического напряжения. И устроил контролируемое обрушение именно там, где лежал труп. Все для того, чтобы смерть от удара тупым предметом выглядела как следствие падения многотонного бетона. Просто, гениально и чудовищно цинично.

Он открыл глаза. Микроавтобус уже въезжал в городскую сутолоку.

– Ну что, Лев, – нарушил тишину Крячко, откладывая планшет. – Чувствуешь скелет в шкафу? А точнее, в бетономешалке.

– Чувствую, Стас, – ответил Гуров, поворачиваясь к нему. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз дрогнули лучики мелких морщин – знак внутренней работы. – И скелет этот в дорогом костюме. Давай распределимся. Я займусь официальной частью: запрошу все акты приемки работ по этому узлу, техническое заключение о причинах обрушения от независимой экспертизы (не от той, что нанял подрядчик), детальный акт СМЭ. И найду того инженера-эксперта, который готов будет под микроскопом разобрать, почему плита упала именно так, а не иначе.

– А я, – подхватил Крячко, потирая руки, – отправляюсь в народ. Поговорю с коллегами Корнеева, со строителями, с мелкими подрядчиками. Узнаю, с кем он конфликтовал, кому мог перейти дорогу. И покопаюсь в финансовых потоках «СтройГаранта». Если там замешаны большие деньги – а они замешаны, иначе зачем такая театральность, – то след должен вести к тем, кому выгодна подмена материалов или распил бюджета.

– Именно, – кивнул Гуров. – Ты – полевая разведка. Я – артиллерийская подготовка документами. Орлов прав: каждое наше движение должно быть прикрыто бумагой с печатью. Иначе нас быстро поставят на место.

Крячко усмехнулся, его широкое лицо озарилось знакомой, чуть хищной улыбкой.

– Понимаешь, в чем прелесть этой бетонной гробницы? Все думают, что правду замуровали навеки. А на самом деле они ее только законсервировали. Как в пирамидах. Осталось вскрыть саркофаг. Правда, вместо мумии там будет какой-нибудь чиновник в дорогих часах.

– Не торопись с саркофагами, – сказал Гуров, но в его голосе звучала не суровость, а скорее, предостережение товарища. – Сначала нужно найти гробокопателей. А они, судя по размаху, очень высоко сидят и любят, когда все красиво и тихо.

Кабинет Гурова был аскетичен: стол, компьютер, два телефона (служебный и «особый»), стеллаж с кодексами, справочниками и папками текущих дел. Ничего лишнего. Он сидел за столом, перед ним лежала стопка распечаток – первые ответы на запросы. Предварительное техническое заключение от Центра независимой строительной экспертизы уже было у него. Коротко, без эмоций: «…обрушение спровоцировано созданием локальной точки критической нагрузки в виде несанкционированной временной опоры… характер разрушения указывает на предварительное ослабление конструкции в данном узле, возможно, вследствие использования материалов, не соответствующих проектной марке прочности…»

Он отложил лист. Улики складывались в мозаику, еще неполную, но уже с четким контуром. Убийство. Инсценировка аварии. Возможная подмена материалов. Финансовые махинации. И везде – след большого, уверенного в себе аппарата.

Дверь открылась без стука. Вошла секретарша Орлова, Верочка, хрупкая женщина лет пятидесяти с умными, добрыми глазами. В руках она держала коричневый картонный конверт.

– Лев Иванович, вам. Из Бюро СМЭ. С нарочным.

– Спасибо, Вера.

Конверт был плотный, на нем гриф «Для служебного пользования». Гуров вскрыл его ножом для бумаг. Внутри лежал официальный, итоговый акт судебно-медицинской экспертизы. Он развернул его и начал читать, пропуская формальности, выхватывая суть.

«…На основании макро- и микроскопического исследования, а также данных судебно-химического и биологического анализов УСТАНОВЛЕНО: смерть гр-на Корнеева А. И. наступила в результате черепно-мозговой травмы, причиненной ударом тупого твердого предмета с ограниченной травмирующей поверхностью (предположительно, инструмент типа «молоток» или «монтировка» с полимерной рукоятью) в затылочную область. Травма несовместима с повреждениями, которые могли бы быть получены в результате обрушения строительных конструкций (отсутствие множественных переломов, признаков сдавливания, характерных загрязнений бетонной пылью в глубине раневого канала). Время смерти определено в интервале между 18:30 и 21:30… В тканях в области травмы обнаружены микрочастицы: полипропилен (синий пигмент), частицы краски темно-синего цвета, а также волокна шерстяной ткани синего оттенка, не принадлежащие одежде потерпевшего…»

Гуров откинулся на спинку кресла. Тихое эхо шагов Корнеева по его кабинету, описанное в оперативной сводке, отдалось в его сознании точным, неумолимым совпадением. Восемнадцать ноль-ноль – его видели последний раз. Восемнадцать тридцать – начало интервала смерти. Он не ушел со стройки. Его убили там. Или почти сразу после ухода. А потом, ночью, когда объект опустел, привезли обратно и устроили этот «несчастный случай».

Но его взгляд зацепился за последний пункт. Микрочастицы. Полипропилен, краска, шерсть. Синий цвет. Это уже не просто констатация убийства. Это первый портрет убийцы. Или его инструмента. Человек, возможно, в синей рабочей одежде или куртке, с синим молотком. Или человек, который тщательно подготовился, но не учел, что современная экспертиза может найти следы даже в ране на затылке.

День подходил к концу, но расследование только начиналось. Гуров положил акт на стол рядом с техническим заключением. Два документа, два неопровержимых факта из разных областей науки, сливались в один вывод. Это не было убийство В РЕЗУЛЬТАТЕ обрушения. Это было обрушение В РЕЗУЛЬТАТЕ убийства. Маскировка. Режиссура. И та пугающая, идеальная точность – смерть за полсуток до падения плиты, – которая указывала на высоко сидящего, педантичного, уверенного в своей безнаказанности противника. Такого, который считает, что может управлять не только людьми, но и законами физики. И ради этой иллюзии контроля готов обрушить тонны бетона.