Мельница 2 (СИ) - Шелест Михаил Васильевич. Страница 21

— Основное правило диверсанта — не оставлять свидетелей, — сказал я, включая радар.

Десятый бежал по тропинке в сторону прииска, а потом ломанулся в сопку. Я бежал следом за ним, опасаясь, что он перевалит через возвышенность и куда-нибудь спрячется там. Сквозь камни мой радар не видел.

Я бежал, ровно дыша, пока не увидел, что беглец нырнул во вход штольни, про которую я забыл.

— Вот, блин! — ругнулся я, переходя на шаг. — И как его сейчас выкуривать?

Мысли засуетились в голове.

— Может там есть и другой выход? Вот же ж гадёныш! Да не может быть штольня большой! Кайлом да зубилом много кварца не нарубишь, а кварцевые жилы прямолинейны! Хм! Или нет? Так они не зубилом, а толом жилу рвали, так что могли и далеко пройти. Хм! Но жила чаще всего прямая. Или нет?

Взобравшись на сопку до входа в штольню, подошёл к ней снизу, чтобы, приподнявшись, заглянуть в рукотворную пещеру. Вход в неё был довольно широкий и высокий. Жилу, точно, сначала рвали, а потом уже «рубили». Внизу у ручья скопилась целая гора белого кварцевого песка.

— Можно бизнес начинать, — вдруг подумал я. — По производству стекла, например или водяных фильтров. Надо же какая хрень в голову лезет, когда и не до этого сейчас. Сейчас бы пулю в башку не получить. Не думаю, что тогда смогу себя вылечить.

Пещера моим радаром не просматривалась. Наверное, уходила под наклоном вниз. Высовывать голову дальше мне не хотелось. Мелькнула мысль «покачать маятник» и так, пританцовывая, подняться выше, но вовремя от такой затеи отказался. Качать маятник головой? Ага! Сами качайте! Танцуйте! Под косой смерти! Вжик- скок, вжик- прыг… Ха-ха-ха! Я чуть не разоржался вслух, как представил свой танец.

Меня, честно говоря, нервно потряхивало. Одновременно с этими в голове стучали мысли, куда деть трупы? И вообще, как жить дальше с такой кармой? Через два года сюда заявятся старатели и всё может вскрыться.

— Хм! Почему сюда? — вдруг осенило меня. — Ежели я ту землянку сровняю и, главное, тот оружейный схрон разберу, то старатели проедут мимо. Они шли в верховья Бачелазы. Туда, где в неё с гор стекает множество рек и ручьев. А это в километрах семи-десяти от поселения староверов и выше. И уйдут они потом ещё выше, так как ниже им рыть запретили.

Был проект золотодобычи на Улунге, и туда даже оборудование перебросили, но учёные и удэгейцы встали грудями и колоннами и проект «умер». А вы говорите: «золото», удэгейцы… Аборигены, блин! Те ещё, кхм-кхм, расхитители государственной собственности…

Я подумал, что мне до обладания несметным сокровищем осталось ухлопать одного раба Божьего и мне стало кисло. Но выпускать его было нельзя. Тогда не только мы с Ефремом пойдём в края далёкие, но и староверы.

— Сука! — просипел я. — Сходил за хлебушком! Но кто знал, что так обернётся. Я то думал, что я один такой «мудрый», а оказалось, что мудрецов хитроделанных пруд-пруди…

— Рвануть его, нафиг, в этой штольне, — подумал я, потом представил, что получится, и меня передёрнуло.

— Не-е-е… Лучше я его просто зарежу, — подумал я и тут из выхода в штольню появилась голова десятого.

— Слава тебе Господи, — сказал я и спустил курок.

— И тебе нисколечко их не жалко? — спросил меня Ефрем, когда мы сидели у входа в штольню после того, как перетаскали в неё всех десятерых охотников за сокровищами.

— Если начать жалеть, то можно сгореть, — сказал я, очень хорошо понимая о чём говорю.

За каждым врагом стоят его дети, родители, родственники и друзья. И если думать о том, как они себя будут чувствовать, после утраты, то, мама дорогая.

— Это война, Ефрем, — сказал я. — Они, занимаясь нелегальной добычей, шагнули за черту, отделяющую обычную жизнь от… От другой. Они выбрали опасную тропу. Военную, можно сказать. Потому, что все, кто им на ней встретиться — это их враги. Поэтому в тебя и стреляли. В нас стреляли. Я случайно увернулся.

На самом деле я «увидел» пулю, попавшую в Ефрема, и дёрнулся. Звук выстрела дошёл до меня позже. Скорость полёта пули в патроне 7,62 — семьсот тридцать метров, а скорость звука триста шестьдесят метров в секунду. Вот и думай теперь, на что отреагировало моё тело, убрав себя с траектории пули, вышедшей из Ефрема.

Пуля пробила мне дельтовидную мышцу плеча навылет. И это хорошо. Прямо и не знаю, как бы я её выковыривал. Было больно. Очень больно. Но я потерпел-потерпел и боль стала проходить. Всё происходило так же, как и с моими предыдущими ранами. Главное — перетерпеть первую самую сильную боль и ещё минут десять утихающую.

Вообще, десять минут, это, как бы, стандарт полного исцеления. Иногда, как показал опыт, полученный во время проведённых мной, хм, «мероприятий» в «Красном Яре» и «здесь», отпускало раньше. Но такое происходило редко.

— Они тоже повели себя, как диверсанты в тылу врага. Мы тоже шагнули за эту черту. Я шагнул. Теперь я, так и так, вне закона. Ты ещё, пока, нет.

— Поэтому ты удалил меня? — спросил Ефрем. — Чтобы я не шагнул за эту черту?

— Естественно. Это мой выбор. И я его сделал уже давно. Мне нужно это золото. Грядут хреновые времена Ефрем. Развалится СССР. Закроются предприятия. Народ вывалит на улицу и начнёт зарабатывать всем, что на ум взбредёт. А что быстрее всего на ум приходит? Правильно, отобрать! Мало у кого мозги заточены на то, «как заработать»? Проще ведь украсть или отобрать. Вот и кинутся одни воровать, другие грабить. И только некоторые попытаются добыть хлеб насущный в труде. Как Господь завещал.

— А ты? — спросил Ефрем.

— Я тогда добывал хлеб трудами праведными. Как вспомню, так вздрогну. И зачем мне это теперь, когда я знаю, как жить правильно? Я ведь не хотел никого убивать. Я пришёл за тем, что лежало в земле. За тем золотом, что не вынесли в Китай и спрятали белогвардейцы. Я даже шёл договориться. Ты же видел. Мы не особо сторожились. Да и как бы я был, если бы стал убивать тех, про кого ничего не знаю. Может быть это гэбэшники под прикрытием? Может, они себе такую легенду прикрытия разработали, для проникновения в чужие разведывательные структуры.

— Я тоже так подумал, — сказал Ефрем.

— Убив тебя, они разрушили мои иллюзии.

Ефрем невольно поднёс правую ладонь к тому месту груди, где у него должен был быть пулевой вход. Но шрама уже не было и место даже не чесалось. Нечему было чесаться.

— Теперь у тебя есть возможность остаться в стороне. Жители тебя видели, как ты ушёл. Выстрелы раздавались с противоположной стороны. Значит ты, точно, ни при чём. У меня тоже есть шанс остаться в стороне. Не мог же шестнадцатилетний пацан убить десять человек? Не мог! Скажу, что спрятался в кустах и видел, как они перестреляли друг друга. Это если спросят те, кому надо будет спрашивать.

Я заглянул Ефрему в глаза.

— Тебя, когда ты шел ночью сюда, никто не видел. Сейчас мы закончим своё дело и уйдём. Пусть местные думают, что ты ушёл ещё засветло. До начала стрельбы. И я тогда же ушёл. Можно и такое сказать. Ушли мы и всё. А что тут делалось и не знаем. Ушли мы.

— Хм! Неплохая версия, — Ефрем покивал головой. — Главное, никого сейчас не встретить.

— Когда гахнет. Они попрячутся. Я и сейчас вижу, что они собрались в молельной избе и молятся.

— Это который как амбар? Огромный такой?

— Ага. Там они все!

— И как ты всё видишь? — дёрнув головой, спросил Ефрем.

— Уникум, хер ли! — хмыкнул я. — Давай! Уходи!

— Ты, точно, справишься сам? — озабоченно спросил Ефрем.

— Справлюсь-справлюсь! Ступай уже. На тропе жди. Вместе пойдём, чтобы не наткнуться ни на кого.

Ефрем ушёл. Я зашёл в штольню ещё раз глянул на трупы «радаром», чтобы не дай Бог не осталось живых, вставил детонаторы, вернулся к «машинке» и, покрутив ручку, нажал и провернул рычаг. Гахнуло громко!

Я снова вернулся к входу в штольню. Входа не было, как, впрочем, и штольни. Гора приняла мою жертву.

Мы с Ефремом прошли вверх по ручью и в месте его истока разложились на ночлег. В чём были. Мы лишь немного обмылись от чужой крови. Но устали так, что устроились прямо на не надутых матрасах и проспали до самого утра, как убитые.