Вид с озера Комо - Трижиани Адриана. Страница 17

Фойе в похоронном бюро — младший брат Вестминстерского аббатства, мраморный пол в черно-белый ромбик уложен дядей Луи в 1984 году. Тут снова гладиолусы в матовых золотых урнах и жардиньерка с цветами лилейника.

В рамке на мольберте перед входом объявление о прощании с дядей Луи, выбитое белыми буквами на черном бархате. На столике с книгой записи гостей мятные конфетки в хрустальной вазочке и стойка поминальных молитвенных карточек с датами рождения и смерти дяди Луи и словами святого Иуды Фаддея. Скоро усилиями вереницы гостей эти карточки сменятся на конверты. Деньги родственникам усопшего — традиция сродни подъемным на свадьбу. Родные и близкие раскошеливаются, чтобы возместить затраты на похороны и заупокойную мессу. За вознесение бессмертной души дяди Луи в рай будет молиться столько людей, что он должен пронестись через чистилище, как автобус по полосе для общественного транспорта платной автомагистрали Нью-Джерси в пятничный час пик.

Комнаты для прощания от пола до потолка выкрашены в нежно-розовый. И ковролин в цвет стен. Дядя Луи лежит в гробу красного дерева под таким же розовым светом, как у ламп, под которыми подогревают говядину на кости на пасхальных обедах «Сынов Италии» [25].

Маленькое черное платье Лизы Наталицио — самое то. Немного тесновато, если честно, но кто будет приглядываться? Я одергиваю подол и принимаюсь читать карточки на цветах. Профсоюз прислал арку из белых гвоздик, напоминающую мрамор. Рядом с ней циферблат, выложенный красными гвоздиками, а стрелки из желтых показывают время смерти дяди Луи. Карточка подписана Гульо: «Вспомним славные времена». Дядя Луи уже не с нами, чтобы вспомнить. Но я помню все. Никакой больше пиццы, когда под вечер ему хочется заморить червячка. Никаких пончиков с джемом в автоокне «Данкин донатс», когда у него падает сахар. Его пищевые причуды и повторяющиеся истории не были в тягость. А теперь никто не расскажет, как столкнулся в лифте в Вегасе со Стивом и Эйди [26] в 1982 году, никто не назовет всех членов семьи на старых фотографиях, никто не споет песню American Pie без единой ошибки, никто не покажет фокусы. Луи Монте больше нет.

Тетя Лил в черном костюме из букле кажется совсем Дюймовочкой, Джо приобнимает ее за талию, они у открытого гроба. Конни берет тетю за руку. Мама и папа стоят чуть позади. В черной лаковой сумочке у мамы припасен нашатырь на случай, если тете Лил станет плохо.

Когда тетя отходит от гроба, мои брат с сестрой усаживают ее в первый ряд принимать соболезнования. Мы втроем садимся во втором ряду, но тут я чувствую тычок под ребра.

Я смотрю на Конни и Джо. Мы уже не дети, всем за тридцать, но в этот момент будто снова девять, одиннадцать и четырнадцать.

— Все должно быть как на похоронах принцессы Грейс. Очень изысканно, — шепчет мама. Мы вытягиваемся в струнку, как члены королевской семьи Монако на балконе перед пушечными залпами. Мама с папой занимают места у прохода в нашем ряду.

Первой подходит Лиза Наталицио.

— На мне это платье никогда так хорошо не смотрелось, как на тебе, — говорит она, убирая поминальную карточку в сумку. Я провожаю ее к скамеечке для коленопреклонения перед гробом. — Выглядит Луи великолепно, — шепчет она.

Из уст сертифицированного косметолога эта похвала не пустой звук.

— Ему уже можно молиться о помощи? Я иду на третье свидание с Блейном Гундерсеном из «Кифл Китчен».

— Дядя Луи поможет тебе с небес, — обещаю я. — Новое приходит, только если освободить место.

Вот, значит, как я буду проживать горе. Повторяя цитаты дяди Луи, похожие на мотивирующие фразы с магнитов на холодильнике.

— Уже выплакала все слезы? — приглядывается Лиза к моему лицу.

— Пока слез нет.

— Поплачь. Полегчает, правда, — уверяет она, сжимая мою руку. — Пойду распишусь в книге.

Лиза спешно крестится и возвращается в фойе. У входа в зал появляется Почетный отряд Рыцарей Колумба в черных смокингах с бело-красными шелковыми лентами, мантиях, лаковых туфлях и треуголках времен Наполеона, украшенных белыми страусиными перьями [27]. Кто-то возраста дяди Луи, другие старше. Опечаленные Рыцари четвертой степени маршируют к гробу и выстраиваются за ним полукругом. Заняв позицию, они поднимают свои мечи, будто римские центурионы четвертого века, ждущие команды атаковать Авеллино.

Я наконец чувствую подступающие слезы, но тут сестра толкает меня в бок.

— Бобби пришел! — шепчет она.

Мой бывший муж возвышается над всеми гостями, и я не преувеличиваю, ведь большинство из них — сгорбленные старички за восемьдесят. При здешнем освещении его загар отливает золотом. Бобби Биланча свеж и отутюжен, на нем темно-синий костюм, белая рубашка и галстук в бело-синюю полоску. Он почтительно не сводит глаз с гроба, но все женщины смотрят только на Бобби.

Конни могла даже не возвещать о приходе моего бывшего, еще раньше его выдал восхитительный аромат. Этот мужчина от природы благоухает мятой и лесом после дождя, и хоть я и не думаю, что уходить было ошибкой, мне жаль, что нельзя было забрать с собой волшебный запах Бобби Биланчи. К сожалению, он шел только в комплекте с нашими проблемами.

Как хорошо, что я надела замшевые туфли на шпильках вместо балеток. Позже надо будет обдумать, почему в трауре я забочусь о своей привлекательности для бывшего. Бобби проталкивается от тети Лил ко мне, не забывая выражать всем соболезнования. По тому, какие взгляды бросают гости на меня и Бобби, я понимаю, что пересудами о моем разводе провонял весь Нью-Джерси, совсем как из-за выбросов нью-аркского клеевого завода. Все считают, что я дура, раз ушла от него.

— Солнце, ты как, держишься? — шепчет Бобби мне на ухо, укутывая меня в объятия, как в теплое одеяло.

— Спасибо, что пришел.

— Как я мог не прийти.

— Никак, — едва слышно отвечаю я.

Бобби не мастер писать сообщения и не особый любитель книг, но он стал важной частью моей жизни — ее первой трети, случись мне дожить до девяноста. Я клялась любить этого мужчину до конца своих дней, и в каком-то смысле так и будет. Бобби Биланча не затаивает обиды.

— Луи Монте был хорошим человеком, — говорит Бобби. — Он любил тебя, Джесс.

После чего выпускает меня и легонько гладит по щеке, прежде чем опуститься на колени перед гробом. Плечи у моего бывшего такие широкие, что на спине хоть ужин на восьмерых подавай. Бобби поднимает правую руку, чтобы перекреститься. От лба к поясу. От дальнего плеча (еще попробуй дотянись!) к ближнему. Прикладывает пальцы к губам. Крестное знамение выходит у него так ловко, будто он квотербек «Джайентс» и подает тайный сигнал игрокам линии нападения.

Мама смотрит на меня сощурившись и кивает на Бобби. У нее на лице написано, что она до сих пор скорбит о потере своего хорошо сложенного зятя. Она умудряется без единого слова дать мне понять, что упустить такого прекрасного человека в мире, где подобных ему не найдешь, было величайшей ошибкой в моей жизни. Я вдруг вспоминаю, как она танцевала с Бобби на нашей свадьбе. От этого грустно, но не настолько, чтобы заплакать. Похоже, носовой платок вернется к матери в первозданном виде.

Женщины из Сестринства святой Розы плывут друг за другом по центральному проходу похоронного зала и встают в две линии по обе стороны от гроба. Мама поднимается и идет к ним. Шуршание сумочек и постукивание четок сменяются гулом «Аве Мария». Под руководством Бейб Биланчи мы вспоминаем тайны Розария.

Моя бывшая свекровь просто красавица. Кругленькая и аккуратно припудренная, ни дать ни взять пончик-цепполе. В молодости она была изящна как скрипка, теперь же больше напоминает контрабас. Иссиня-черные волосы не знали другой прически, кроме прямого каре до подбородка, сколько я ее помню. В ярко-синих глазах затаилась хитринка, она там еще с наших школьных лет, когда Бейб была самой активной из мам и приносила в школу тридцать шесть капкейков с изображением Бобби даже не в его день рождения.