На острие скальпеля - Блейк Одри. Страница 7

– Значит, пора уступить место другому, – и Барилли окинул взором кучку студентов. Нора подняла подбородок, пытаясь поймать его взгляд. Она‐то мастерски вправляла грыжи, часто работая вместе с Хорасом и Дэниелом и по часу разминая выпячивание, да и несчастной пациентке наверняка было бы спокойнее в руках женщины. Но глаза Барилли скользнули мимо нее. – Поцци, подмени Сагезе.

Нора опустила глаза. Неприятно, когда тебя игнорируют в пользу неопытного юнца, которому не исполнилось еще и двадцати. К сожалению, никакие ее действия не смогли привлечь внимание Барилли. С тех пор, как месяц назад она присоединилась к его группе, доктор ни разу не обратился к ней напрямую.

– Сагезе, каковы признаки гангрены? – спросил Барилли, обращаясь к своему любимцу, который разминал уставшие руки.

– Рвота, лихорадка, потеря сознания. Острая боль. Ущемленная грыжа становится фиолетовой или чернеет. Недавно я прочитал в английском журнале статью об успешном хирургическом вправлении грыжи после того, как растиранием вручную это сделать не удалось…

– Да-да, я читал. Результат замечательный, но… – Барилли бросил обеспокоенный взгляд на монахиню. – Возможно, это будет отличной темой для обсуждения на завтрашней лекции. Менотти, через полчаса сменишь Поцци. А пока следите за пульсом сестры Клары Сесилии. Спарано, приготовь клизму, когда грыжа уменьшится.

– Я могу что‐нибудь сделать, сэр? – поинтересовалась Нора.

Тишина. Студенты посмотрели на нее, затем отвернулись. Барилли тонко улыбнулся.

– Принесите пациентке еще одну подушку. – Он сверху вниз взглянул на монахиню, и для нее улыбка стала искренней. – Я знаю, сестра, вам больно и неловко. Доверьтесь мне. Это тоже пройдет.

Упрямство подстегнуло Нору.

– Доктор Барилли! Тот случай, о котором вы с Сагезе упомянули, был описан в «Региональном журнале медицины и хирургии»?

От раздражения хирург наморщил лоб.

– Ну да. Автор, кажется, доктор Гибсон.

– Я его знаю, – сказала Нора. – У доктора Крофта он…

– Мы ждем подушку, синьорина Биди, – резко прервал девушку доктор Барилли, словно упоминание ее знаменитого наставника оскорбило итальянца. – Пожалуйста, будьте любезны не ставить собственное тщеславие выше комфорта нашей любезной пациентки.

Потеряв дар речи, с полуоткрытым ртом и пылающими щеками, Нора всмотрелась в его лицо в поисках хоть капли сочувствия, но тщетно. Развернувшись, она направилась к бельевому шкафу, где провела рукой по горящим глазам и тихо выругалась. Сердце бешено колотилось в ушах, подстрекая бросить вызов вопиющей несправедливости Барилли и накинуться с бранью на Сагезе, Поцци, Менотти и прочих, которые откровенно наслаждались ее унижением. Но постепенно сознание заполнил аромат трав, которыми были переложены простыни. Пульс замедлился, дыхание выровнялось, и остатки ярости стекли с ослабевших пальцев. Девушка прекрасно понимала, что противостояние с Барилли не поможет. Придется смириться с его презрением и ждать другого шанса. Придется также терпеть враждебность однокурсников-мужчин, которым предстояло быть ее коллегами. Возможно, завтра на лекции и удастся рассказать, что необычный способ лечения, описанный в «Региональном журнале» и так восхитивший Барилли, был ее заслугой. Что именно она предложила доктору Гибсону – Дэниелу – сделать операцию и в одиночку он бы никогда не справился.

Барилли, Сагезе и остальные, конечно же, остолбенеют от неожиданности, но так им и надо.

Глава 3

Прожив в Болонье больше года, Нора по-прежнему считала нелепым обычай возвращаться домой на обед. Хорас Крофт, под чьей опекой она выросла, почти никогда не откладывал работу ради еды. Даже если его случалось заманить к обеденному столу, профессор обыкновенно молча жевал, поглощенный мыслями об очередном образце, который припрятал в кармане, и не стремился рассказывать о последнем пациенте или новейшей теории.

Долгие перерывы в лучшую часть дня, даже при невыносимой жаре, мешали сосредоточиться, поэтому Нора обычно довольствовалась булочкой, съеденной на площади, или чашкой кофе в комнате отдыха монахинь, пока корпела над заметками. Однако сегодня, когда сестры по всем углам шушукались о возвращении доктора Маренко, Нора с нетерпением ждала возможности удрать из больницы, уверенная, что сочувственные улыбки и торопливо отведенные взгляды означают: первое впечатление Маренко о ней уже известно всем и каждому. Из-за этого, а также из-за пренебрежительного отношения студентов Барилли девушка во всем университете не могла отыскать ни укромного уголка, ни поддержки, так что врачевать уязвленную гордость предстояло собственными силами.

Нора надела шляпку и поспешила через двор к западной двери, уставясь на пыльную брусчатку мостовой улицы Рива-ди-Рено и не замечая безупречно голубого неба. Саквояж она привыкла носить с собой – ей нравился его вес, нравилось, что треугольная форма и блестящая коричневая кожа сумки привлекают внимание прохожих, хотя сегодня он весьма болезненно оттягивал руки. Да, профессор Перра уговорил девушку записаться в университет и по-прежнему всячески помогал в учебе, но он был один такой: остальные дружно препятствовали Норе, словно она им на больную мозоль наступила.

Повернув на юг, она миновала палаццо с высокими стенами, пересекла улицу Сан-Феличе и быстро зашагала по первому же узкому проходу. Наверху безжизненно болтались бельевые веревки, а на пыльном пороге, лениво нализывая лапы, растянулась трехцветная кошка. Можно было пройти и широкими бульварами, а не узенькой улочкой, но Нора предпочитала быстрее добираться до дома, а этот путь был прямее.

В памяти всплыл голос доктора Крофта, призывавшего ее быть осторожнее, но он имел в виду опасности, подстерегающие в больничных палатах: лихорадку, переутомление, инфекцию. Нора криво усмехнулась. Крофт был слишком занят медициной, поэтому опасности, таящиеся в темных, почти безлюдных переулках, ему и в голову не приходили. И все же она часто предпочитала этот короткий путь, несмотря на возражения миссис Фиппс.

Впрочем, переулок не казался опасным. Оборванцы, мелькавшие дальше в узкой нише, были совсем юные, еще дети. Нора не могла заставить себя их бояться, хоть это, возможно, и было глупо, учитывая крайне бедственное положение болонского племени попрошаек. Но они выглядели хрупкими и маленькими, словно воробышки, прилетавшие за крошками, которые миссис Фиппс рассыпа́ла на подоконнике.

Переулочек расширился, и Нора вышла на залитую солнцем площадь, мыслями вернувшись к больнице и к тому, как ей не удалось произвести впечатление на доктора Маренко. Дорогостоящая ошибка, особенно если учесть, какие огромные преимущества сулило привлечение доктора Маренко, влиятельной докторессы, на свою сторону. После года обучения – а особенно после нынешней недели – Нора уже была готова отказаться от попыток завоевать благосклонность Барилли, Вентуроли и других профессоров. Но с поражением от доктора Маренко справиться оказалось куда сложнее. Они обе женщины. Обе, по идее, чувствуют и думают схоже. Но доктор Маренко властная, авторитетная, красивая – такая, какой очень хотелось быть Норе, однако всех этих качеств девушке явно не хватало.

Как доктор Маренко сумела попасть в штат больницы? Пока Нора об этом размышляла, из тени дверного проема на нее с вожделением уставился какой‐то парень. Девушка прищурилась, всем своим видом предупреждая, что наглецу сильно не поздоровится, если он посмеет сделать хоть шаг навстречу. Ей требовался только повод выместить гнев на каком‐нибудь грубияне, поскольку с Сагезе и уж тем более самим Барилли она этого, конечно же, позволить себе не могла.

Парень растерянно стушевался: он‐то намеревался лишь подразнить симпатичную девчонку пылким взглядом. Нора же сразу вернулась мыслями к Маренко. Медицина – не тот путь, по которому женщина может пройти в одиночку; у Маренко наверняка были покровители и помощники, вроде Хораса у Норы, обучавшего ее с детства, или профессора Сальвио Перры, пригласившего девушку в Болонский университет. Ну и уж конечно, не обошлось без попечения знаменитых родителей доктора Маренко. Ни одна женщина не сможет достигнуть достаточных высот без могущественных союзников. Норе казалось, что у них с Маренко много общего и это должно бы их сблизить. Но сама докторесса, очевидно, так не считала.