На острие скальпеля - Блейк Одри. Страница 8

Обычно даже с теми коллегами, которые относились к ней с неприязнью, Нора справлялась лучше. Переменчивый характер Хораса научил ее ладить практически со всеми. Сестры никогда на ее работу не жаловались, но они монахини, а не врачи и не хирурги. Нора ими восхищалась, но все же к их содружеству не принадлежала.

Девушка наморщила нос и нахмурилась, поняв, что недвижно стоит под деревьями, мужественно защищающими южный край площади от летней жары и пыли.

Должно быть, она слишком погрузилась в свои мысли и совершенно неосознанно поддалась соблазну хоть немного отвлечься в прохладной тени, потому и задержалась здесь, а не пошла дальше вдоль стены готической базилики, сейчас оставшейся позади. Придется вернуться на сотню ярдов. Ее ждали обед и конспекты лекций.

Нора развернулась и, щурясь от солнца, пошла обратно по своим следам к фасаду базилики, похожему на скалу. На полпути вниз по улице стоял розовый дом с белыми ставнями, развернутый фасадом к длинной стороне базилики Святого Франциска. Шириной всего в два окна, втиснутый между более крупными соседями, состоящий из трех этажей и мансарды, он ничем не отличался от многих домов в Болонье, если не считать растрепанных английских роз, которые миссис Фиппс упрямо выращивала на своем балконе рядом с обильно цветущими в горшках лилиями сорта «мадонна», более подходящими для местного климата.

Этот дом отличался чистотой, был новее средневековых зданий, окруженных знаменитыми портиками Болоньи, и находился неподалеку от анатомического театра и больницы, но еще ближе – к площади, усаженной деревьями и травой: роскошь, которую и Нора, и миссис Фиппс сочли отнюдь не лишней. Как и Лондон, Болонья была неотвратимо грязной и многолюдной, а зимой еще и холодной и сырой, но в Лондоне хотя бы имелись парки. Здесь же в центре города немногочисленная зелень попадалась только в небольших частных патио и садиках на крышах, и, уж конечно, никаких вам длинных прогулочных аллеек.

Нора скучала по Линкольнс-Инн-Филдс и зелени Риджентс-парка, но красота Красного города и его арочных портиков притягивала все больше. Ей нравилось проходить под сводами, заглядывать в магазинчики и наблюдать за людьми, которые то прятались в тени, то укрывались от зимних дождей, собираясь кучками, чтобы поделиться новостями.

Сегодня ледяные дожди казались сказочно невероятными. Нора вытерла платком вспотевший лоб и вошла внутрь. Мысли о Маренко и Барилли упрямо кружились в голове, невзирая на все старания хоть на время забыть их ехидные физиономии.

– Нора, что случилось? – Миссис Фиппс подняла глаза от столика с мозаикой – одного из немногих занятий, за которым они с синьорой Карничелли могли коротать время, не смущаясь языкового барьера.

Нора провела рукой по глазам. Она бы и хотела ответить что‐нибудь утешительное, но губы не желали лгать, и девушка попыталась отшутиться:

– Представляете, я вовсе не совершенна, несмотря на все старания.

Синьора Карничелли ее слов не поняла, но заметила слезы и сочувственно нахмурилась.

Миссис Фиппс встала и подошла к воспитаннице, протянув руки.

– Конечно, ты несовершенна, – проворчала она. Вот уж чего пожилая экономка не любила, так это нянькаться. – А чего ради тебе стремиться к совершенству?

Ответ был в высшей степени разумным, однако во многих отношениях совершенство было Норе необходимо. От нее зависят пациенты. Не меньшего ждут педагоги и врачи.

– Я не могу позволить себе ошибок, – уныло ответила она. Мужчины время от времени могут себе такое позволить, но она, как единственная женщина на курсе…

– Совершенство недостижимо, – наставительно заявила миссис Фиппс. – Уж кому, как не тебе, это знать.

Нора и знала, но все равно стремилась к идеалу аккуратностью хирургических швов, четкими строчками записей. Она даже в личный дневник записывала результаты работы, сравнивая свои достижения с успехами других студентов своей группы. В этом месяце Бартоломео Поцци потерял из-за сепсиса семерых пациентов, а она только четверых. Правда, у насмешника Умберто Сагезе, мастерски владеющего и скальпелем и иглой, умерли всего трое.

Нора почесала плечо. Платье, простое и не слишком удачно сшитое, почему‐то всегда натирало левую ключицу.

– Да сними эту тряпку, – поморщилась миссис Фиппс. – Она вся измялась.

Да еще и провоняла, о чем миссис Фиппс по доброте своей промолчала. Впрочем, это было ясно написано на лице синьоры Карничелли, отодвинувшейся подальше от неприятного запаха.

– Я помоюсь и переоденусь, – сказала Нора. – Но мне нужно вернуться в больницу. – И она скрылась в своей спальне, где могла без помех воевать с пуговицами. От волнения девушка стала неуклюжей и яростно боролась с туго застегнутыми манжетами, которые всегда были тесноваты. Наконец освободившись, Нора сбросила платье и осталась в нижнем белье, тяжело дыша в темноте.

В комнате стояла духота, тяжелый неподвижный воздух неприятно лип к обнаженным плечам. Нора раздвинула ставни, прогнав темноту, но жара снаружи была такой же густой, как и воздух внутри. Девушка подошла к умывальнику, где вода была хотя бы немного прохладнее кожи. От этой прохлады покалывало руки, слишком бледные и веснушчатые, на которых не лучшим образом сказывалось итальянское летнее солнце. Вытирая лицо полотенцем с запахом сирени, Нора случайно глянула на туалетный столик: там, на подносе с зеркальным дном, к щетке для волос прислонилось письмо.

Конверт по дороге испачкался, но понятно, что пришел недавно, и миссис Фиппс устроила ей сюрприз, принеся послание сюда, где Нора могла бы вскрыть его в уединении. Письмо от Дэниела, чьи размашистые буквы к концу строки всегда становились мельче, послужило именно тем бальзамом, который был ей сегодня так необходим. Нора поднесла бумагу к носу, закрыла глаза и вдохнула, но запаха Дэниела на ней, увы, не осталось. Впрочем, это даже к лучшему: после дня, проведенного в больнице или в прозекторской, от любимого наверняка пахло такой же кислятиной, как и от нее.

Она сломала печать и развернула письмо.

«Утеночек мой милый, голубка моя!» – писал Гибсон, и Нора, улыбнувшись, почувствовала, как давящая тяжесть стекает со лба и плеч. Дэниел оказался неожиданно романтичным в письмах: не перегружал страницу любезностями, но тщательно подбирал приветствия и никогда не использовал одно и то же дважды. Это, как Нора подозревала, было позаимствовано из книги, пьесы или стихотворения, которые любитель художественной литературы, без сомнения, сразу бы распознал. Нора таким любителем не была, поэтому источника цитаты не знала, что не помешало ей с наслаждением читать письмо. Ласковые, нежные словечки, иногда озадачивающие, часто нелепые, а порой исполненные такого соблазна, что девушка краснела, были для нее истинным сокровищем. Откуда только у Дэниела находилось время их все отыскать или вспомнить, ведь они переписывались уже целый год, а он ни разу не повторился. Это больше любого прямого признания говорило о том, как она для него важна.

«До чего же я тебя люблю», – подумала Нора и, проверив дату в правом верхнем углу листка, принялась впитывать написанные слова:

Нора читала дальше.

Новости любимого – и вполне обыденные, и сугубо медицинские – переносили ее на Грейт-Квин-стрит, где Дэниел и Хорас работали, спорили, урывками спали, но чаще день за днем допоздна выуживали тайны из приобретенных украдкой трупов. Она скучала по дождливым лондонским вечерам, по речному смраду, по оживленному гулу голосов, говорящих по-английски, по правильно приготовленным пряным пирогам. Мелочи, но они означали дом и мужчин, которых она объединила в собственную версию семьи.