Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 48

Ваня. Конечно же Ваня. Внук старосты, который с позором сбежал в город после нашей драки в Дубовой Роще. Федя связался с ним. Нашел способ: через кого-то из возчиков, через странствующего торговца, черт знает как.

Передал весточку. Рассказал о моей внезапной силе, о том, что я исчез и вернулся другим. И Ваня, такой же злой, мстительный, с таким же уязвленным самолюбием, передал информацию красным мундирам.

Федя не просто сидел спокойно. Он ждал. Терпеливо ждал этого самого момента, когда сможет выдать меня перед всеми, получить свою награду от сильных мира сего.

Подлец. Маленький, трусливый, мерзкий подлец, готовый сжечь все вокруг, лишь бы ему досталось хоть немного тепла от этого огня. Не верилось, что он был настолько тупым, чтобы не понять: схватив меня, мундиры не остановятся.

Я видел, как по толпе деревенских, замерших в кольце красных мундиров, прошла волна, видимая почти физически. Головы повернулись ко мне, десятки пар глаз уставились в мою сторону.

В них мелькало разное: сначала шок от самого факта доноса, от этого громкого публичного обвинения, потом быстрое, лихорадочное переваривание брошенных слов — «сила после звезды», «украл», «бегал в лес»…

Зависть. Да, конечно, зависть к тому, что у чучела оказался такой шанс, такой клад. Алчность — смутные мысли о том, что он, наверное, нашел сокровище, артефакт, и теперь это можно у него отнять. И у некоторых, очень немногих, — быстрая искорка жалости, которую я видел в широко раскрытых глазах Маши, стоявшей в толпе рядом со своими родителями.

Но и та искорка тут же гасилась всеобщим плотным, удушающим страхом. Страхом перед этими двадцатью неподвижными фигурами в красном, перед их холодной, безличной силой.

Фая встала быстро, резко. Ледяное спокойствие, которое она держала весь вечер, разбилось, как тонкое стекло, ударившееся о камень. На ее лице отчетливо читался не просто гнев, а чистое отвращение.

Она даже не взглянула на городских, на меня. Вся ярость была для одного человека. Она взмахнула рукой. Не для сложной техники Духа, а просто со всей силой, на которую была способна, дотянулась над головой дяди Севы до брата. Ее открытая ладонь со всего размаху, с хрустящим звуком, врезалась Феде в щеку.

Звук был хлестким, влажным, отчетливым. Голова Феди дернулась в сторону, тело, потеряв равновесие, откинулось назад. Он рухнул на землю рядом с настилом, задев и опрокинув стоявший на краю глиняный кувшин с квасом.

Тот со звонким грохотом разбился, облив Федю и землю темной, пахнущей хлебом жидкостью. Он лежал, потирая покрасневшую щеку, смотря на сестру снизу вверх с немым, идиотским удивлением.

Но на эту семейную драму уже никто не обращал внимания. Все взгляды были прикованы к солдатам и ко мне.

Из кольца красных мундиров отделилась одна фигура и неспешным, уверенным шагом направилась к центру площади. Он шел мимо замерших деревенских, и те инстинктивно, молча расступались, образуя узкий, прямой коридор.

Это был тот самый человек, что допрашивал меня ранним утром в нашей избе. Топтыгин. Его лицо с тонкими бесцветными губами и глубоко посаженными глазами было обращено ко мне.

Он прошел мимо главного стола, не удостоив взглядом ни бледного, потерянного старосту, ни тетю Катю, вцепившуюся в стол пальцами, ни валяющегося в луже кваса Федю.

Остановился в десяти шагах от меня.

— Местоположение, — произнес он. Голос был ровным, без эмоций. — Человека, который упал в огненном шаре. Где он?

Вокруг снова прошел гул, на этот раз испуганным шепотом.

— Человек? В звезде? О чем он?

— Так это был не метеор? Не просто камень с неба?

— Он живого человека прятал? Да как же…

— Тише ты, слышишь — спрашивает!

Для них это была новая, пугающая, не укладывающаяся в голове информация. Для меня — лишь окончательное подтверждение худших опасений.

Они знали. Они не просто искали артефакт или следы падения. Они знали про Звездного.

Значит, их интерес, их охота была в тысячу раз серьезнее, опаснее. И Федя своим истеричным доносом подписал нам обоим, мне и Звездному, смертный приговор.

Если они найдут его в Берлоге, слабого, почти беспомощного… Мне стало физически дурно.

Паника, холодная и тошнотворная, как комок колючего льда, попыталась сжать горло, подступить к глазам. Я проглотил ее, сжал челюсти, заставив дыхание выровняться. Голос, когда я заговорил, прозвучал ровнее, чем ожидал, почти бесстрастно.

— Ничего не знаю. Никакого человека не видел. Звезда упала, полыхнула и сгорела. Я только огонь видел, больше ничего.

Он не моргнул. Не изменился в лице. Казалось, он даже не услышал моих слов.

— Лжешь, — констатировал он просто, как факт. — Очевидно.

Небольшая пауза.

— Я предупреждал тебя в твоем доме. За ложь, за укрывательство врага Империи, будет наказан не только лжец.

Его холодный взгляд скользнул с моего лица, медленно прошелся по толпе, заставляя людей съеживаться, и остановился на главном столе. На тете Кате. Ее лицо было белым как мел, губы беззвучно шевелились.

Он поднял правую руку. Просто расслабленно вытянул ее перед собой, направив указательный палец в сторону стола.

На кончике пальца воздух задрожал, заискрился, зашипел, будто раскаляясь. За долю секунды там сформировался и сгустился маленький, не больше грецкого ореха шар из рыжего, сжимающегося пламени.

Он не пылал открытым огнем, а скорее светился изнутри, излучая волну такого концентрированного жара, что я почувствовал его даже на расстоянии десяти шагов — кожей лица.

Пальцем он не шевельнул. Просто… отпустил.

Огненный шар сорвался с кончика его пальца и помчался по прямой к столу оставляя за собой дрожащий, искаженный жаром воздух и тонкий противный треск.

— Нет! — успел выдохнуть я.

Рванулся вперед, уже понимая, что не успею, не смогу, что между нами — толпа и расстояние. Мое тело напряглось, но застыло в этом беспомощном рывке.

Тетя Катя замерла, увидев летящую на нее смерть. Ее глаза округлились, губы разомкнулись в беззвучном крике.

Дядя Сева, сидевший рядом, среагировал на уровне животного, слепого инстинкта. Он явно не думал, не рассчитывал. Просто рванулся вперед, толкая ее корявым, неуклюжим движением в сторону от траектории.

Шар не попал ей в голову или грудь, как, вероятно, изначально планировалось. Он врезался ей в левое плечо, в то самое место, где начиналась рука.

Раздался негромкий, чавкающий звук, как от удара раскаленным докрасна железом по мокрому мясу. Пламя будто вжалось в ткань праздничного платья, прожигая ее мгновенно, и углубилось в плоть.

Тетя Катя издала звук, которого я от нее никогда не слышал: высокий, пронзительный, полный нечеловеческой, животной агонии. Ее тело дернулось, как у подстреленной птицы, она свалилась со скамьи на землю, хватаясь за обожженное, дымящееся плечо здоровой рукой, не в силах даже дотронуться до чудовищной раны.

Кольцо красных мундиров стояло неподвижно, как стена. Ни один мускул не дрогнул на их лицах. Для них это было просто демонстрацией. Предупредительным, «мягким» выстрелом. Рутинной операцией по оказанию давления.

Топтыгин, не опуская руки, снова перевел свой каменный взгляд на меня. В его глазах не было ни злорадства, ни удовлетворения. Только холодный, деловой интерес.

— Следующий шар, — сказал он тем же ровным, бесцветным тоном, — не промахнется. Или ты перестанешь лгать. Сейчас.

Тиски ледяного ужаса сжали горло, сердце колотилось где-то в висках и в ушах, глухими, тяжелыми ударами заглушая хриплый стон тети Кати, доносившийся из-за стола.

Я смотрел на него, на его поднятую руку, на кончике указательного пальца которой уже начинал мерцать, набирая силу, второй огненный шар.

Его холодные глаза ждали. Ждали моего слова. Ждали моего выбора.

А выбора не было. Вообще.

Сказать правду, выдать Звездного — значило предать единственного человека, который увидел во мне что-то большее, чем рабочую скотину. Обречь его на смерть или на плен, который, я чувствовал, для него хуже смерти.