Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 50

Толкнул ее, и запах трав ударил в нос — густой, сложный коктейль из сушеной мяты, полыни, ромашки и чего-то еще горького, лекарственного. Внутри было темно, только слабый отсвет от площади пробивался в маленькое окно.

Я вошел, бойцы остались на пороге, перекрыв проем своими плотными фигурами. В полутьме, которая для меня была ярким днем, быстро нашел нужные пучки, висевшие под потолком на грубой бечевке.

Сорвал один, пусть и самый большой, чтобы не выглядело подозрительно, — будто и вправду ворую понемногу. Скомкал сухие стебли и листья в руке, почувствовав знакомый, горьковатый запах. Сердце бешено колотилось, но пальцы не дрожали.

— Все, — сказал, выходя обратно на улицу и показывая смятый пучок.

Начальник оценивающе глянул на траву в моей руке, потом на мое лицо. Ничего не сказал. Просто кивнул в сторону выхода из деревни.

— Веди. Без задержек.

Мы двинулись к главным, дубовым воротам. Часовые, выставленные после заката, — двое деревенских парней из ополчения, — при виде красных мундиров молча, с бледными лицами отскочили в стороны, прижавшись к столбам.

Их глаза, полные немого ужаса, скользнули по мне. Мы прошли между тяжелыми, окованными железом створками, и перед нами открылась темная колея, уходящая в спящие поля, а за ними — черная стена леса.

Ночь была неестественно тихой. Только наши шаги — мои, в стоптанных башмаках, и одиннадцати пар грубых, подбитых металлом сапог — глухо, мерно стучали по утоптанной земле дороги.

Я шел впереди, чувствуя затылком пристальный, неотрывный взгляд начальника и слыша за спиной этот железный, нечеловечески ровный топот. Он отдавался в висках в такт бешеному стуку собственного сердца.

Охранники по бокам дышали спокойно, ровно, без малейшего усилия. Они все были Магами. Как минимум с Духовными Венами, а может, и сильнее.

А тот, что наверху, невидимый, для которого этот отряд был лишь разведкой… мысль об этом наблюдателе, парящем где-то в черной вышине, заставляла кожу на спине и руках покрываться мелкими, ледяными мурашками.

Я не оглядывался на деревню, на тусклый свет в окнах, на темный силуэт частокола, а шел вперед, ускоряя шаг.

Я вел их. Всю эту красную, бездушную мразь в сияющих мундирах. Через поле, через мост, вглубь леса. К Берлоге. К Звездному. К месту, где, как он обещал, он с ними разберется. Или где мы оба умрем.

Я вел их не по прямой, а петлял, выбирая более сложный путь, через густой подлесок, мимо болотца, от которого тянуло сыростью и гнилью. Делал это по двум причинам: чтобы выиграть хоть немного времени — каждая лишняя минута могла быть нужна Звездному, — и чтобы это выглядело правдоподобно.

Будто я осторожничаю, будто и вправду веду их к тайному убежищу, а не по проторенной дорожке, куда я уже ходил как домой. Мои ноги, привыкшие к этим местам, находили опору без труда, а вот за спиной я слышал сдержанное ворчание и более тяжелое, чем у меня, дыхание городских. Непривычная ходьба по бурелому давалась им не так легко, несмотря на всю их выучку.

Когда до Берлоги оставалось, по моим прикидкам, несколько десятков метров, я резко остановился. Повернулся к начальнику городских, который шел в двух шагах позади; его лицо в мертвенном свете казалось маской, вырезанной из мореного дуба.

— Там, за этими кустами, — кивнул подбородком вперед, в кажущуюся сплошной, глухую чащобу из папоротников и молодого орешника, — вход в его убежище. Пещера под корнями поваленного ясеня. Сейчас я схожу, проверю, как он. Отдам ему рванку. Он всегда, когда получает ее, разжевывает, наносит кашицу на рану и потом погружается в глубокую медитацию, чтобы ускорить заживление. Это занимает несколько минут. Когда входит в это состояние, он почти отключается. Я выйду и подам вам сигнал. Тогда можно будет брать.

Начальник смотрел на меня не мигая. Его глаза в этом свете казались пустыми, как у ночной птицы.

— Слишком много самостоятельности, мальчик, — произнес он тихо, но каждый звук был четок, как удар ножом по льду. — Если ты войдешь туда один, можешь предупредить его. Или остаться с ним, чтобы сражаться. Нет. Мы идем вместе. Все. Сейчас.

По спине побежали струйки холодного пота. Такого поворота я не ожидал. В плане было мое условное предательство и их терпеливое ожидание. Надо было его переиграть, и быстро.

— Если мы все пойдем туда гурьбой, он сразу почует вас! — прошипел я, вкладывая в голос отчаянную убежденность, наклоняясь вперед, будто делюсь страшной тайной. — Он же не просто раненый! У него есть способы чувствовать Дух! Вы же держите моих в заложниках на площади! Вы думаете, я рискну?

Начальник, кажется, уже открывал рот. Его тонкие губы сложились для короткой команды, чтобы тащить меня силой, но в этот самый момент воздух вокруг нас замер.

Это было физическое ощущение. Будто нас накрыло тяжелым, невидимым колпаком. Исчез едва уловимый ветерок, шевеливший верхушки сосен. Замолчали даже ночные насекомые — их стрекот и писк оборвались мгновенно.

Наступила абсолютная, гнетущая тишина, в которой собственное дыхание и стук сердца казались оглушительными. И в этой мертвой тишине раздался голос.

Он шел не с какой-то одной стороны. Он был везде и нигде. Сверху, снизу, из самой сердцевины темноты между деревьями. Он был тихим, ровным, без вибраций. Как будто говорил сам лес, и в словах его не было ничего живого.

— Пусть мальчик сделает, как говорит.

Начальник городских вздрогнул всем телом, как от удара невидимым хлыстом. Все его мышцы мгновенно напряглись, он выпрямился, замер в почтительной стойке. Широко раскрытые глаза устремились вверх, в непроглядную черноту крон, но там, конечно, ничего не было видно, только черный бархат ночи.

Голос продолжил, не обращая внимания на его реакцию, — ровно и бесстрастно, будто диктуя отчет:

— Но напоминаю тебе, мальчик. Если попытаешься выкинуть какой-нибудь трюк, предупредить цель или слинять в лес… твоя приемная мать умрет не от ожога. Она умрет от того, что ее голова разлетится на куски, как перезрелая тыква, брошенная с обрыва. Понятно?

Соленая тошнота подкатила к горлу. Я стиснул зубы так сильно, что почувствовал, как заскрипели челюсти. Этот голос… этот невидимый наблюдатель, о котором говорил Звездный… он был здесь, рядом. И он говорил о тете Кате так, как говорят о мухе, которую собираются прихлопнуть. Без злобы. Без эмоций.

Я кивнул, не в силах выговорить ни слова. Горло было словно сжато тисками.

— Хорошо, — сказал начальник городских, уже обращаясь ко мне, но его взгляд все еще блуждал где-то вверху, в пустоте, — иди. Делай, как сказал. Мы ждем здесь. Не пытайся быть умнее, чем тебе позволено. На кону не только твоя жизнь.

Я развернулся, не глядя на него, и, заставив ноги двигаться, зашагал в сторону Берлоги. Ноги были ватными, подкашивались, но я гнал себя вперед.

Подошел к тому месту, где под поваленным, полуистлевшим ясенем должна была зиять яма. Сейчас, для любого постороннего взгляда, здесь был только густой бурелом, заваленный ветками, прошлогодней листвой и мхом. Иллюзия, созданная силой Звездного, работала безупречно.

Сделал шаг вперед, закрыв на мгновение глаза, сосредотачиваясь на одной мысли: «Здесь яма. Здесь вход в Берлогу».

И нога, вместо того чтобы упереться в твердую землю, провалилась в пустоту.

Внизу, в слабом, дрожащем свете одинокой дымящейся лучины, воткнутой в щель в стене, на своей потертой подстилке сидел Звездный. Он не медитировал. Он сидел выпрямив спину и смотрел прямо на меня.

Его белые как первый иней волосы казались серебряными в этом неровном свете, а лицо… лицо было невероятно спокойным. Не добрым. Не злым. Не усталым. Спокойным, как зеркальная гладь глубокого лесного озера в безветренный день перед самой бурей. Он ждал. Ждал меня.

Спустившись на дно пещеры, не сходя с места, не делая ни шага к нему, я выпалил, глотая слова, торопясь, спотыкаясь:

— Я… прости. Это все из-за меня. Моя глупость, моя злость… Федя донес. Они знают про тебя. Они там, снаружи. И еще один… тот, что наверху. Он говорил. Он сказал… — Я замолчал, комок горячей горечи и страха встал в горле, перекрывая дыхание. — Они пригрозили убить тетю Катю. Размозжить голову. Я… я должен был их привести сюда. Иначе… Прости. Я все испортил.