Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 49

Солгать или промолчать — подписать смертный приговор тете Кате, дяде Севе, Фае. Возможно, даже остальным деревенским.

Мысль металась, как загнанный в тупик зверь, не находя ни щели, ни выхода. Они вырастили меня за деньги. Использовали как скотину. Ругали, били, унижали.

Но… они были единственной семьей, что я знал. Кровом. Едой. Пусть и скудной. Они не заперли меня, не выгнали на улицу.

Звездный… он стал первым моим настоящим другом. Первым и единственным учителем.

Разорваться пополам было бы легче. По крайней мере, это был бы конец.

Но в этот миг в моей голове, прямо посреди этого клокочущего хаоса страха, боли и отчаяния, прозвучал голос. Не снаружи, не через уши — его не слышал никто вокруг.

Он возник внутри черепа — ясный, твердый и знакомый до мурашек по коже. Голос Звездного. Но лишенный привычной надменности, грубости, даже усталости.

«Не шевелись. Не меняй выражения лица. Слушай».

Я едва не подскочил, не дернулся от неожиданности. Но выученное годами скрытности, привычкой прятать настоящие эмоции тело среагировало раньше сознания.

Я остался неподвижен, лишь глаза, наверное, чуть расширились, но это можно было списать на страх. Постарался дышать так же, как дышал мгновение назад, — часто, прерывисто, через приоткрытый рот. Пот стекал по вискам.

'Что бы ты сейчас ни сказал им, — продолжал голос в голове, ровный и безжалостный, как счет, — тебя в итоге убьют. Контакт со мной — это смертный приговор для любого в их глазах. Живую улику устраняют. Всегда. Это аксиома. Твоих… так называемых родных, — в голосе на миг, мелькнула едва уловимая, острая искра, кажется, презрения к этому слову, — скорее всего, ждет пожизненное заключение.

Я видел, как палец городского дрогнул, рыжий шар на его кончике стал ярче, гуще, в его ядре заплясала искра. Времени на раздумья не было. Совсем.

«Но у тебя есть шанс их спасти. Очень маленький. Призрачный. Слушай внимательно. Тот ублюдок в красном, что стоит перед тобой и корчит из себя грозу, — не главная проблема. Он пешка. Их главный, тот, кто отдал приказ, висит сейчас в небе прямо над деревней. Он наблюдает. И он, как и все они, до дрожи в коленях боится меня. Боится настолько, что послал вперед этот расходный материал, чтобы выяснить наверняка: жив ли я, и если жив, то где и в каком состоянии. Чтобы спасти этих людей, твою деревню, себя и в конечном итоге меня, ты должен вести себя только одним способом. Ты должен сломаться. Публично. Сейчас. Ты должен показать, что испугался. Ты должен согласиться меня выдать. Сопротивляйся немного для вида, потом сдайся. Приведи их всех к Берлоге. Всю эту красную мразь и, если тебе хватит наглости или глупости, постарайся выманить того, что наверху. Приведи их всех ко мне. — В его тоне, всегда таком надменном, саркастичном или усталом, прозвучала непоколебимая уверенность. — И я с ними разберусь. А потом придумаем, как разрешить эту ситуацию. Это единственный путь. Для тебя. И для них. Третьего нет. Решай. Сейчас. У тебя есть три секунды, прежде чем он выпустит следующий шар».

Глава 22

Слова Звездного, холодные и четкие, еще висели в моем сознании, но тело уже действовало, подчиняясь выбранной отчаянной роли. Я сглотнул комок в горле, сделал шаг вперед, отрывая взгляд от тети Кати, которая корчилась на земле, прижимая к обугленному, дымящемуся плечу здоровую ладонь, и уставился прямо в равнодушные глаза начальника городских.

— Я… я покажу, где он, — голос мой дрогнул. Я нарочно дал ему сорваться на полуслове, вложив в него всю сдавленную горечь и животный страх, которые и правда клокотали внутри, смешиваясь с леденящей ясностью от голоса в голове. — Человек со звезды. Я его прятал. В лесу. Но мои… — резко, почти судорожно кивнул в сторону главного стола, где дядя Сева с лицом, искаженным ужасом, пытался приподнять тетю Катю, а она издавала короткие, хриплые стоны, сквозь которые пробивались слова: «Горит… все горит…», — они ничего не знают. Никогда не знали. Я им ничего не говорил. Клянусь. Только я. Если я вам помогу… если я все покажу… вы их не тронете? Дадите им уйти? Обещаете?

Я сделал свою лучшую попытку изобразить паническую, детскую надежду. Глаза расширил, губы подрагивали.

Топтыгин медленно, почти лениво опустил руку. Маленький огненный шар на кончике его указательного пальца погас, рассеявшись в ночном воздухе с легким шипящим звуком, как капля воды на раскаленной плите.

Его лицо — узкое, с резкими скулами и тонкими губами — не изменилось, но в этих серых глазах что-то мелькнуло. Не радость, не злорадство. Удовлетворение.

— Если твоя информация подтвердится и приведет к поимке цели, — произнес он ровно, отчеканивая каждое слово, как служащий, зачитывающий параграф устава, — твою семью не тронут. Они будут допрошены стандартным образом и отпущены. При условии их полной лояльности и отсутствия дальнейших контактов с государственными преступниками. Тебя ждет то же самое.

Я знал, что он лжет. Но я должен был играть. Играть так, чтобы поверил не только этот каменный человек, но и тот, невидимый, что висел где-то в черноте над нами.

Кивнул — быстро, несколько раз, изобразив облегчение, которого не чувствовал. Потом намеренно потупил взгляд, будто собираясь с мыслями, с силами, пряча «искренние» слезы, которые навернулись мне на глаза от напряжения и ярости.

— Его убежище в лесу. Недалеко от того места, где звезда упала. Я проведу вас. Там есть тропа… не очень заметная.

Я сделал шаг в сторону выхода с площади, к переулку, ведущему к воротам, но потом резко остановился, будто вспомнив что-то очень важное. Повернулся обратно к начальнику, изобразив на лице новую волну беспокойства.

— Подождите! Чтобы он ничего не заподозрил… Если мы просто придем толпой, он может понять. У него… способы чувствовать. Он не как мы. Он слышит… другое.

Топтыгин сузил глаза. Его тяжелый изучающий взгляд впился в меня, будто пытался прощупать каждую ложбинку мысли.

— Что ты предлагаешь?

— Мне нужно взять кое-что из дома нашего лекаря. Траву. Рванку, сушеную. Я уже давно крал ее у лекаря понемногу и носил ему, — я заговорил быстро, с нарочитым, лихорадочным волнением, вплетая крупицы правды (про целебные свойства рванки, про рану Звездного) в удобную ложь. — У него на груди… страшная рана. От падения. Глубокая, черная, никак не заживает. Рванка немного снимает боль, помогает крови свернуться, он сам говорил. Если я приду без нее, с пустыми руками, он сразу поймет, что что-то не так. Заподозрит. Может сбежать или… или приготовиться.

Я стоял, сжимая и разжимая кулаки, изображая парня, который боится не только за себя, но и за успех операции. Это звучало убедительно. По крайней мере, я на это надеялся.

Топтыгин пару секунд молча смотрел на меня, его взгляд скользнул по лицу, по дрожащим рукам. Потом он коротко, почти небрежно кивнул.

— Разумно. Веди.

Он махнул рукой — короткий, отточенный жест. Двое бойцов в красных мундирах, стоявших ближе всех, тут же, без лишней суеты, вышли из общего строя и встали по бокам от меня, на расстоянии вытянутой руки.

Они не схватили меня, не приковали. Просто заняли позиции, из которых могли мгновенно перехватить любое движение. Сам начальник сделал шаг вперед, встав прямо за моей спиной.

Еще восемь бойцов отделились от общего кольца и бесшумно двинулись за нами, образуя плотный клин. Остальные остались на площади, продолжая держать в безмолвном страхе оцепеневших деревенских.

Я мельком, краем глаза, увидел, как Фая, все еще стоя у стола, смотрела мне вслед. Ее лицо в прыгающем свете факелов было нечитаемым. Ни ненависти, ни сочувствия, только глубокая, отстраненная напряженность.

Мы быстро, почти бесшумно пересекли площадь, свернули в узкий темный переулок между двумя избами. Тень сомкнулась над головой.

Дом лекаря стоял на самом отшибе, рядом с покосившимся хлевом. Дверь, как обычно, была не заперта — в деревне не воровали друг у друга.