Королевы детектива - Бенедикт Мари. Страница 3

Я прерываюсь, чтобы оценить реакцию собеседницы. С одной стороны, весьма сомнительно, что Агату приведет в восторг допущение, будто она является феминисткой – как, пожалуй, я сама, если уж выражаться без обиняков, – а с другой, в ее книгах неизменно фигурируют незаурядные, весьма изобретательные дамы, даже в преклонном возрасте. (Как все чаще и в моих собственных произведениях, кстати.) Значит ли это, что она не против и в реальной жизни создать такой вот круг неординарных женщин? И затем сделать следующий необходимый шаг? Мне так нужна ее поддержка. Пройти этот путь в одиночку будет нелегко.

По прошествии растянувшегося на целую вечность момента, во время которого я изображаю полнейшую невозмутимость, моя собеседница медленно кивает. Сердце мое так и екает, когда она переспрашивает:

– И?..

– И когда мы соберемся, то все разом объявимся на церемонии вступления в Детективный клуб, чтобы Гилберт взял с нас клятву. В такой обстановке мужчины возражать не станут, да они и пикнуть не посмеют. И тогда «избыток» женщин в клубе станет свершившимся фактом.

Глава 3

10 февраля 1931 года

Лондон, Англия

– Добро пожаловать на «Игру в убийство»! – слышу я доносящийся с порога голос Агаты.

Женщины гуськом входят в библиотеку Университетского дамского клуба: каждая представляет собой определенный типаж, но все они настолько разные, что это кажется чуть ли не курьезным. Миниатюрная, элегантная, седовласая, вся в мехах и драгоценностях баронесса Эмма Орци, аристократка венгерского происхождения, прославившаяся своими чрезвычайно успешными романами об Алом Первоцвете, важно шествует через комнату в сапфирового цвета платье с пышной юбкой, фасон которого был в моде лет эдак двадцать назад. Худенькая новозеландка Найо Марш, автор получивших широкое признание детективов об инспекторе Родерике Аллейне, весьма эффектно смотрится в костюме из коричневого твида: хотя снизу юбка, однако выше пояса он выглядит точь-в-точь как мужской, включая и галстук. Необычайно живая ясноглазая брюнетка Марджери Эллингем, сочиняющая весьма толковые романы о благородном сыщике Альберте Кэмпионе, буквально впархивает в библиотеку в простом подпоясанном бледно-лиловом платье а-ля Майнбокер – для февраля слишком весеннем по цвету, зато очень приятном для глаз. Замыкает процессию Агата, в ужасном мешковатом платье в коричневую крапинку.

Мы с ней потратили целый день, отбирая трех претенденток для своей затеи, – ей-богу, посвяти мы это время составлению списка действующих лиц для романа, вряд ли бы они получились у нас интереснее. И все же я продолжаю задаваться вопросом: оправдают ли писательницы те надежды, что мы на них возлагаем? Что ж, время покажет, и сегодня только начало.

Когда кто-то из обслуживающего персонала запирает дверь снаружи, по комнате с высоким потолком гулко разносится лязг закрываемого замка. Из-под полуопущенных век я наблюдаю за женщинами, надеясь, что они не замечают этого. Как-никак, предполагается, будто я мертва.

Лежа навзничь на полу библиотеки, я исполняю роль жертвы в викторианской салонной игре, участники которой должны раскрыть убийство в запертой комнате. Руки у меня раскинуты в стороны, ноги неестественно поджаты, рот раскрыт, а вокруг головы расстелен красный шелковый шарф, изображающий кровь. Якобы я неподвижно застыла в такой позе в момент совершения надо мной акта насилия: нашим гостьям как раз и предстоит расследовать это тщательно разработанное мною преступление.

Прекрасный ход для начала совместного расследования – именно так нам с Агатой видится наша «Игра в убийство». Не говоря уж о том, что это идеальный способ оценить кандидаток и их способность работать сообща, в команде, прежде чем сделать им «официальное» приглашение.

Три женщины, ну просто воплощенная серьезность, обходят комнату в поисках орудия убийства и склоняются надо мной, осматривая мои «раны». Что, интересно, они на самом деле думают об этой незатейливой постановке? С самого детства – а родители души не чаяли в своем единственном и позднем ребенке и всячески мне потакали – я обожала ставить пьески и даже сама изготавливала костюмы для своих представлений. С другой стороны, меня частенько обвиняли в перегибах, в особенности в пансионе и Оксфордском университете. Не перестаралась ли я и сейчас? Пытаюсь определить это по лицам гостий и замечаниям, которыми они обмениваются друг с другом, – и улавливаю только то, что происходящее доставляет им удовольствие.

Скорее ощущаю, нежели замечаю, как кто-то опускается на колени рядом со мной. Чьи-то пальцы прикасаются к блестящим бусам из искусственного жемчуга, которые я со всем тщанием разложила у себя на груди.

– Вам не кажется, что положение ожерелья неправильное? – задается вопросом Найо. – Если жертву действительно ударили сзади, как можно заключить по крови, и она упала спиной на пол, тогда жемчужины отлетели бы тоже назад, а не вперед.

По древнему паркету стучат каблуки, и я чувствую, как вокруг меня собираются остальные.

– Верно подмечено, Найо, – отзывается Эмма. Ее венгерский акцент едва уловим, да и то лишь для тех, кто разбирается в лингвистических тонкостях. – И мне кажется, при падении на спину ожерелье не перекрутилось бы так неестественно.

– Возможно, с ожерелья пропал кулон? – присоединяется к коллегам и Марджери.

– Ей-богу, вы правы, Марджери! – восклицает Агата, и голос ее звучит громче обычного. – По-видимому, мы не заметили этого сразу, потому что сосредоточились на способе совершения преступления, а не на мотиве.

– Очень хорошо, – произносит Найо с мелодичным новозеландским акцентом. И хотя последние пять лет она почти безвыездно прожила в Лондоне, темп речи и произношение у нее нисколько не изменились. Я практически не сомневаюсь, что Марш гордится своим акцентом.

– Итак, теперь у нас есть мотив – кража кулона, украшенного драгоценными камнями. Тем не менее нам еще необходимо распознать способ убийства, – заявляет Эмма, и я замечаю, как пальцы женщины пробегают по ее собственной нитке жемчуга с бриллиантовой застежкой, словно она опасается за сохранность драгоценности. Затем баронесса приглаживает свои и без того тщательно уложенные седые волосы и запахивает поплотнее меховую накидку на плечах. Быть может, это своего рода бессознательный жест в стремлении отвратить опасность? Жертва крестьянского восстания почти полувековой давности, она, как никто другой, должна знать, что деньги от беды не уберегут. – Не помешало бы определиться, какого рода орудие мы ищем. Но пока ничего очевидного.

– Поскольку жертва умерла, лежа лицом вверх, а не вниз, а крови из раны на затылке вытекло совсем немного, я бы поставила на небольшой предмет, тупой и твердый, – неуверенно произносит Марджери.

– Пресловутый тупой предмет, столь часто фигурирующий в детективных романах. Не моих, естественно. Для меня это слишком банально, – бурчит Найо.

– Но как она умерла? Расположение раны не очень соответствует позе тела, – размышляет вслух Эмма.

– Рискну предположить, – снова подает голос Агата, – что убийца ударил жертву чем-то достаточно тупым, чтобы оглушить ее, но не вызвать обильного кровотечения, а когда она осела на пол, сорвал кулон, при этом толкнув ее на спину. Возможно, смерть наступила как раз вследствие толчка, а не изначального удара.

– Звучит как будто складно, – кивает Эмма.

– Ну и где это тупое орудие, о котором вы все только и говорите? – по-прежнему ворчит Марш. – Мы обшарили всю комнату, а никакого окровавленного предмета нам так и не попалось.

Кровь на разыскиваемом ими предмете изображается темно-красной шелковой ленточкой, обвязанной вокруг орудия убийства, – конечно же, если дамы обнаружат его. А уж припрятала я вещицу на славу, мне даже приходится прикладывать усилия, чтобы довольно не захихикать.

– А вы, никак, надеетесь найти окровавленную крикетную биту, валяющуюся у нас под ногами? – фыркает Эмма. Весьма похожий звук издавала моя милая маменька, когда бывала недовольна поведением дочери, что случалось отнюдь не редко. – Вы что, забыли, что сценарий этой игры разработала сама Дороти Сэйерс? Очень сомневаюсь, что орудие убийства лежит себе на виду и ждет не дождется, когда же мы о него споткнемся.