Диодэльфа. Любовь куклы - Бодрова Елена Эдуардовна. Страница 5

Закончилось представление в главном шатре – огромном, желтом, с развевающимся флагом на крыше.

Зрители, особенно те, что с детьми, с готовностью кидали мне в банку монеты и усаживались на скамью напротив нашей сцены.

В тот вечер мы показали три спектакля подряд – поверь, это немало, – и, когда погасла за тучей луна, отец опустил под аплодисменты занавес. После он дал мне денег из выручки и отправил в город с тем, чтобы я постучалась в какой-нибудь приличный, скромный дом – магазины к тому времени уже закрылись – купить у местных жителей хотя бы кусок хлеба.

Открыли в первом же доме с красными стенами и синей дверью, на которой белой краской был нарисован голубь. Хлеба не оказалось, дали рыбного пирога, а это намного лучше! Рыбный пирог – это вкусно. Я обрадовалась и свою половину съела, чуть только затворилась за мной синяя дверь с белой птицей. Оставшийся кусок укутала в фольгу и положила в карман куртки.

Из города шла через пролесок. Сосны иглами торчали в темно-синее небо, словно хотели проткнуть его, как какой-нибудь надувной шар. Воздух охладел. Между стволами – узкая тропинка, по ней я и шла не торопясь, хотя следовало бы ускориться: отец голодный. Но мне как будто тьма вцепилась в пятки и не пускала. Я люблю тьму. Она пугает, но не меня. Моя мечта – когда-нибудь самой напугать тьму! Интересно, так бывает?

Я шла по тропинке, но вряд ли думала о тьме, это сейчас я о ней вспомнила, когда стала тебе рассказывать. А тогда я смотрела вверх, на синие кружева неба между покачивающимися верхушками сосен. Это выглядело так, словно большой колдун в синем кафтане, расшитом тонкими черными нитками, склонился над такой букашкой, как я. А я не боюсь ни колдуна, ни его тьмы!

Опять отвлеклась. Так вот, шла я и шла, мимо озера. Озеро – как упавший на землю обрез серого шелка. Или как зеркало. В нем отражается синий кафтан колдуна. И еще в нем отражаемся мы с тобой, если заглянуть в него совсем близко. Ты на правой половине моего лица: у тебя острый взгляд, волевые сомкнутые губы и короткая стрижка. А на левой половине лица – я: бешеный взгляд, ненавидящий рот, чуткое до звуков оттопыренное ухо и длинные светлые волосы. Но тогда я еще не знала, что могу встретить тебя в любом зеркале или увидеть на водной глади. Тогда я была совсем одна. Шла по тропе, забыв и о голодном отце, и о куске рыбного пирога в своем кармане.

А когда опустила взгляд от неба, увидела его. Точнее, сначала услышала – шорох, такой, как будто прошлогодняя трава что-то шепчет озеру. Но я поняла, что это не ветер: шорох получился отрывистым, словно кто-то провел ногой или рукой по земле.

Заметила что-то черное у подножия крупной сосны. Черное шевельнулось, как кусок ожившей тьмы. По очертаниям – человек. Подкралась к нему – я умею ступать так, чтобы не доносилось ни звука, даже по сухой траве.

С головы до ног черный, он сидел, прислонясь спиной к стволу, голова склонилась к груди. Дыхания не слышно. Похоже было, что он либо пьян, либо спит. Либо мертв. Я тронула его плечо, он едва заметно вздрогнул. Наполовину повернул ко мне лицо – видно, сил не хватало повернуть полностью. Мне не хотелось спрашивать, кто он такой, этот кусок тьмы, что он здесь делает, нужна ли ему помощь и прочую чушь, которую принято спрашивать в таких случаях. Поэтому я снова толкнула его в плечо – может, сам заговорит. Он качнулся от моего тычка, как мешок с картошкой, и едва слышно зашептал.

«Что?» – переспросила я.

Не ответил.

«Ты кто?»

Промолчал.

«Ты кто?» – повторила я.

Мерзлая после зимы земля под его ногой шепнула какое-то короткое слово, а он почти беззвучно сказал: «Дио».

И рассмеялся. Серьезно, я не шучу, – он рассмеялся. Слабо, без звука и движения – так смеется умирающая, иссушенная, колеблющаяся на ветру травинка. Он с усилием приподнял голову. На лицо упал серый свет прикрытой облаком луны, блеснули белки темных, как туча, глаз.

«Дио. Кукла… – чуть громче произнес он, перевел дыхание и договорил: – Сорвавшаяся с ниток».

«Кукла?..» – Я посмотрела в темные глаза. Меня точно молнией ударило! Глаза были невыносимы! Как у дьявольской собаки. Они горели черным светом, если только бывает черный свет. Я бы не хотела видеть их никогда! Но уже увидела.

«Уйди».

И я ушла.

Бросилась бежать – тьма толкала меня в пятки. Черным червяком она заползла мне в сердце. Я припустила еще быстрее, чтобы червяк выпал из груди и затерялся в темноте и я его никогда больше не нашла и не поселила в себе!

Скоро выскочила из пролеска, добралась до лагеря, с размаху стукнула ладонью в дверь нашего трейлера – она сразу распахнулась. Папа сидел за столом с включенной лампой, штопал куклу. Он обернулся.

«Скорей!» – вскрикнула я, чем разбудила луну, и она, огромная круглобокая пуговица на кафтане ночного колдуна, наконец выкатилась из-за серых облаков и застегнулась на синей ткани неба.

Как бы я ни бежала, червяк не выпал из груди, он остался. И шевельнулся, давая о себе знать, когда мы с отцом вернулись к тому месту, где у подножия большой сосны я нашла смеющийся беззвучным мертвым смехом кусок тьмы. Где я нашла Дио – сорвавшуюся с ниток куклу.

Глава 3

Ал стоял у открытого окна: свежий воздух помогал ему заснуть, когда не спалось. Он тревожно поглядывал на Пию. Дыхание ее было ровным, едва уловимым. Вечером, когда вернулась домой, она рассказала Алу, как встретила господина Казила в магазине. Рассказала как о чем-то несущественном, всем своим видом показывая, что эта встреча – рядовое событие. Ал выслушал. Не стал спрашивать, где тогда покупки из магазина…

Теперь ему не спалось. Если к Пие вновь вернется тот сон, он все-таки настоит на повторном визите к психологу. Глядя в окно на темные облака, Ал пытался вернуть себе спокойствие, но облака не помогали. Как и свежий воздух. Ал прикрыл створку.

Снег колол щеки. Солнце кололо глаза. Но Пиа все равно смотрела. Она упустила воздушный шарик, который ей подарил папа, и теперь он летел вверх, в белое небо, становясь все меньше и меньше, превращаясь в красную точку. Папа смеялся, а Пиа тянула руки вслед шарику, но было поздно.

Пиа заплакала, или это снег смешался с дождем на ее щеках. Провода путались в облаках, словно кот поиграл с огромным клубком и разбросал нитки по всему небу. Шарик скрылся где-то за ними и вдруг стал возвращаться.

Глаза Пии расширились. Шарик падал вниз, увеличиваясь с каждой секундой. Но больше не был красным. Он стал совсем белым, то ли от снега, то ли… Пиа пригляделась. Он стал белым с тонкой красной полосой. И приближался. Белый с красным. Ближе и ближе.

Что-то было не так. Но что?

Может быть, то, что… Из шарика торчали руки. Торчали ноги. Болтались, как у тряпичной куклы.

Кукла падала. И пока она падала, Пиа начала понимать, что это не кукла и не шарик, что это… Черный кудрявый завиток на лбу, губы, застывшие в неестественной улыбке, серые остановившиеся глаза.

Он упал медленно, как лепесток пиона. Белый лепесток с красной прожилкой.

«Это уже было», – пронеслось у Пии в голове. Она огляделась. Люди вокруг занимались своими делами, не обращая внимания на неподвижно лежащего посреди улицы юношу в белом пиджаке.

– Почему? – прошептала Пиа. – Почему они не видят его? Почему не пытаются помочь?

Она хотела подойти, сделала несколько шагов, но приблизиться не получалось. Она попробовала снова, но осталась на месте. Ноги отяжелели и не желали двигаться.

– Госпожа Пиа.

Она развернулась. Перед ней стоял господин Казил.

– Там…

Пиа указала себе за спину. Хотела сказать: «Там ваш племянник упал и разбился», но не смогла справиться с подкатившим к горлу комом.

– Госпожа Пиа, вы больше не работаете учителем?

– Что?

– Вы больше не работаете учителем. Люц говорил мне об этом. Да-да, он упоминал. Он опять куда-то исчез, да-да, госпожа Пиа. Люц пропал. Вы не знаете, где он? Вечно пропадает где-то… – Господин Казил провел ладонями по щекам, словно стирая несуществующие слезы.