Зимний склеп - Майклз Энн. Страница 6

Лагерь был живым существом, рожденным от противоположностей: реки и пустыни, времени людей и геологического времени. Там царило такое вавилонское смешение народов, что школу на сорок шесть детей открывать даже и не пытались: почти все говорили на разных языках.

Каждый распил, каждый из тысяч распилов, необходимых для того, чтобы отделить храм от скалы, нужно было рассчитать заранее и включить в общий план работ, в текучую паутину сил, постоянно меняющуюся по мере того, как исчезал утес. Лица статуй надлежало сохранить нетронутыми, насколько это возможно, резьбу не разделять там, где она особенно хрупка. Следовало принять в расчет также вибрации, создаваемые режущим инструментом и грузовиками при транспортировке. Потолки святилища, которые на протяжении поколений оставались целыми и невредимыми благодаря основополагающему принципу арки, предстояло медленно распилить на кусочки и сложить штабелями, нарушив тем самым эффект арочного свода. Горизонтальное давление усилится, следовательно, потребуются стальные леса с подпорками, чтобы распределить давление. Эйвери работал с Даубом Арбабом, каирским инженером, который каждое утро сходил со своей баржи в безупречно отутюженной голубой рубашке с коротким рукавом и чьи руки – с блестящими ногтями и тонкими пальцами, – казалось, были скроены так же безупречно. С Даубом было легко, и на Эйвери производили большое впечатление как его элегантные рубашки, так и энтузиазм, с каким Дауб их пачкал. Дауб никогда не боялся замарать руки, был постоянно готов плюхнуться на колени, куда-то вскарабкаться, что-то донести, протиснуться в узкий проход, чтобы проверить датчики. И каждый день они вместе, стремясь опередить меняющиеся обстоятельства, проверяли крепления и отслеживали распилы скалы, призванные снять давление. Любой промах или неверный расчет изменившихся сил – и катастрофа!

Эйвери наблюдал, как люди вгрызаются в камень. Все ближе и ближе, на какие-то восемь миллиметров от волос на голове Рамзеса. Рабочие стискивали зубы, затаив дыхание. Стальные леса удерживали залы изнутри, пока стены храмов распиливали на двадцатитонные блоки. Титанические колонны, подобные каменным деревьям, пустынные дровосеки разделяли на чурбаки по тридцать тонн каждый.

Поскольку подъемным механизмам было запрещено касаться скульптурного фасада, в каждом из блоков сверху сверлили отверстия, и рым-болты вмуровывали внутрь. В блоки вгоняли стальные стержни и скрепляли эпоксидной смолой (специального состава, рассчитанной на высокие температуры) трещины в желтом крупнозернистом песчанике. Медленно переносили блоки кранами на песчаную подложку в кузовах грузовиков и везли наверх, на плато. На площадке для хранения блоки снабжались стальными анкерными стержнями, и их поверхность обрабатывали смолой для защиты от влаги. А тем временем готовили новое место. Был вырыт фундамент, выстроены опорные конструкции для фасадов, которые следовало установить на место и заделать в бетон. А потом над ними предстояло построить бетонные купола, над каждым храмом свой, которые должны были держать на себе вес возведенного над ними утеса.

Самая тонкая работа, внутри залов, была возложена на итальянских marmisti, непревзойденных знатоков всех тонкостей работы по камню. Им одним доверили взрезать расписные потолки – важно было, чтобы блоки встали на место с точностью до шести миллиметров, – то была максимально допустимая небрежность. Итальянцы работали с какой-то отчаянной беззаботностью – то, что по-итальянски называется scavezzacollo, инстинкт настолько отточенный, что возможность ошибки точно вычислялась, принималась в расчет – и сбрасывалась со счетов. Обвязав голову платком, чтобы пот не стекал в глаза, мастера оглаживали поверхность камня, точно любовники, считывая на ощупь каждую трещинку, а потом вонзали в камень зубья пилы.

Джованни Бельцони разглядывал макушку головы Рамзеса: несколько сантиметров скульптуры, выступающих из-под груд нанесенного песка. Он видел, что расчистить проход будет все равно что «выкопать яму в воде».

Джованни Баттиста Бельцони родился в Падуе в 1778 году и был сыном цирюльника. Поскольку он вымахал ростом больше шести футов шести дюймов и способен был поднять на себе двадцать два человека, в юности он работал в цирке под именем Патагонского Самсона. Но, помимо этого, Бельцони также был инженером-гидравликом, археологом-любителем и неутомимым путешественником. Они с женой Сарой все двадцать лет своего брака блуждали по пустыне в поисках сокровищ.

В три часа дня 16 июля 1817 года Бельцони поднялся на бархан в Абу-Симбеле, стащил рубашку и принялся рыть песок голыми руками. Он вставал до рассвета, работал при свете фонарей, и до девяти утра, когда солнце начинало печь совсем уж убийственно; потом делал перерыв на шесть часов и снова работал до ночи. Бельцони копал шестнадцать дней. Ночной холод подгонял его. Неизбывный холод песка, ветра и тьмы; честолюбие, крах, отчаяние.

И вот наконец там, куда едва добивал свет фонаря, рука провалилась в пустоту, и узкий лаз, только-только пролезть человеку, открылся под карнизом храма.

На миг Бельцони застыл неподвижно – ему показалось было, что рука, ушедшая в пустоту, уже не привязана к его телу. Но тут что-то изменилось в ночи, сама пустыня изменилась, он чувствовал, он слышал это: древний воздух внутри храма, стенающий новым открывшимся зевом. Бельцони понимал, что надо бы обождать до рассвета, но он не мог. Он медленно вынул руку из проема (как тот мальчик, затыкавший дыру в дамбе) и ощутил могучую силу, что вырвалась на волю, как если бы открылась громадная печь с пылающей внутри святостью и жар веры излился вовне. Непривычная, пугающая сила. Позднее Бельцони вспоминал, что говорил ему исследователь Иоганн Буркхардт: «Мы так давно забыли, что такое близость к беспредельному». Ему показалось, будто черный жар прожег его насквозь, оставя рану, куда теперь задувал ледяной ветер пустыни, – и в самом деле, немного придя в себя, он осознал, что ветер, дующий из храма, нестерпимо горяч, горячей, чем в бане, такой жаркий, что пот стекал у него по руке на блокнот, и Бельцони вынужден был прекратить зарисовки. Но теперь он понимал, что придется ждать до утра. Когда он выбирался из ямы, его овеяло ночным ветром – и пот в мгновение ока застыл на коже.

Он присел на корточки на песке и стал смотреть в сторону реки, которая сделалась уже почти видима, – из-за края холмов вот-вот должно было показаться солнце. Был рассвет 1 августа 1817 года.

Скоро, скоро солнце должно было озарить огромный расписной зал Абу-Симбела впервые за более чем тысячу лет.

В маленькой дыре у него за спиной оглушительно ревела тишина.

Однажды в пустыне появился слепой. Его черная кожа гладко обтягивала кости, и, каким бы старым он ни казался, на самом деле он, наверно, был еще старше. Он носил европейские штаны и рубашку, но не говорил ни на одном из европейских языков, лишь шептал на арабском, словно боялся быть разбуженным звуками собственного голоса.

По просьбе слепого рабочие осторожно провели его вдоль очертаний мощных голеней Рамзеса к могучим коленям царя, каждое размером с валун. Старик не желал, чтобы его таскали, и старательно заучил дорогу на память. После нескольких подъемов и спусков он запомнил путь наизусть, и с тех пор его пускали забираться на колено Рамзеса без посторонней помощи. Его слепые глаза смотрели так твердо и заинтересованно, что незнающий человек мог предположить, что старик то ли высматривает что-то в реке, то ли сидит на страже. Все иностранные специалисты страшно нервничали, видя, как слепой сидит на такой высоте, но рабочие после первого дня уже не обращали на него внимания.

Слепой завораживал камнерезов. Marmisti смотрели, как его пальцы с профессиональной уверенностью нащупывают ориентиры на камне. Они видели, что он ни разу не споткнулся, что он двигается медленно, но четко и сосредоточенно. Если он двигался, значит знал, что делает. Когда Джин впервые увидела его на коленях Рамзеса, она ахнула. Как неподвижно он сидел, какое точеное было у него лицо! Он выглядел ожившим Гором, богом с птичьей головой. Однажды ночью она увидела его: его рубашка сияла белизной и он пел. Грохотала техника; певца было не слышно, его рот открывался беззвучно. Но Джин поняла, что слепец поет, потому что он зажмурил глаза.